Чтение онлайн

За дело взялся очень энергичный американец Том Кохрейн, мы провели вначале семинар в Москве и заключили соглашение между АН СССР и СЗПР США. Том мобилизовал американские благотворительные фонды, добился в кратчайший срок финансовой поддержки. К лету всё было готово, американские учёные были уже в Казахстане со своими приборами, в 300 км от одного из самых закрытых мест в мире. Тут ахнул Чернобыль, и я на какое-то время отключился, но дело шло само по себе. М. С. Горбачёв объявил мораторий на ядерные испытания, а администрация Рейгана старалась замолчать мораторий.

Для работы американских учёных около Семипалатинска потребовалось решение Политбюро. Я заранее договорился с А. Ф. Добрыниным, который стал секретарём ЦК по международным делам, Л. Н. Зайковым, отвечающим за оборону, и В. М. Чебриковым — КГБ. Заседание ПБ было очень тяжёлым, разбирали Чернобыль, все порядком устали. Когда с Чернобылем закончили, М. С. Горбачёв объявил вопрос о Семипалатинске. И к моему изумлению, все соглашавшиеся со мной товарищи вдруг стали высказывать сомнения. Эти сомнения и раньше возникали, мы их все обсудили и пришли к компромиссу и общему решению. И вдруг такой оборот. Тут я вспомнил, как М. С. Горбачёв объяснял мне смысл коллективного руководства, когда каждый отдельно за, а все вместе против. Единственный, кто меня совершенно неожиданно поддержал, так это Ефим Павлович Славский, но после Чернобыльской аварии его не очень-то слушали. Все разошлись, я остался и спросил М. С. Горбачёва, что теперь делать. Он в своей теперь уже хорошо известной манере сказал мне — понимай, как знаешь. Договор с американцами был уже подписан, американцы сидели со своими приборами около Семипалатинска, так что меня можно спокойно отправлять в лагерь. Я это всё понял и продолжал действовать по-прежнему, благо с правительством и местными властями у меня всё было договорено. Почему все секретари меня, как теперь говорят, кинули, и как они между собой договаривались — не знаю. Я к особой папке Политбюро допущен не был. Только недавно уже от американцев я получил копию совсекретного документа, где по похожему вопросу те же товарищи сообщали начальству, что я во всём не прав. Тогда мне об этом никто не сообщил. Забавное было время…

Работу мы выполнили за два года и доказали возможность обнаружения взрывов вплоть до тонны тротилового эквивалента, мы объяснили причину разногласия с американцами в измерении мощности ядерных взрывов на Семипалатинском полигоне, измерив затухание сейсмических волн в добротной скальной породе Семипалатинского полигона и в песке Невады. В последнем случае оно оказалось как раз в 2 раза сильнее. Но это произошло только после того, как пройдя через пень-колоду в СССР, получили разрешение работать в Неваде. Поначалу Госдеп отказал нам в визе, аргументировав отказ тем, что испытания — слишком важная материя, чтобы доверять её частным учёным. А в Пентагоне Ричард Пёрл придумал вполне иезуитский фокус — он соглашался на совместную демонстрацию, но т. н. методом Кортекс, который требовал размещения измерительной аппаратуры на расстоянии 50 метров от взрывной шахты, точного знания времени взрыва и работал только выше порога в 50 килотонн. Т. е. никакого отношения к контролю выполнения соглашения о прекращении испытаний в принципе иметь не мог. Это обстоятельство не только мешало нам закончить работы, но и давало козыри в руки противникам здесь, а они у нас были.

Однажды на Политбюро начальник 12 Главного Управления МО прямо обвинил меня в измене Родине, так как я допустил американцев на 300 км к нашим испытательным шахтам, а они, в нарушение соглашения АН и Совета по защите природных ресурсов, нас в Неваду не пускают. (Через год он же с восторгом допустил американцев на сам полигон на 50 метров к шахте в рамках широко рекламированного и полностью бессмысленного совместного проекта МО и Пентагона «Кортекс»). Совет был бессилен выполнить свои обязательства, но прекращение работы было бы на руку только американским «ястребам».

В это время в Москве появился директор Американского Информационного агентства Чарльз Вик. У нас его окрестили американским Геббельсом, и никто из ответственных лиц с ним встретиться не отважился. Я принял его в Академии, и у нас установились очень хорошие персональные отношения. Он оказался человеком разумным, с чувством юмора. Во время встречи я сказал: «Чарли, Ваша администрация отказывает в праве частной инициативы Вашим же учёным и нам, а Президент, наоборот, всё время подчёркивает роль частной инициативы. Это же противоречие. Что делать?». Он ответил: «Напиши ему письмо, а я завтра увижу его в Афинах и передам». Я тут же написал, и через месяц мы получили разрешение на эксперименты в Неваде. Вместе с нашими американскими коллегами мы установили сейсмографы, провели ряд химических взрывов и завершили работу. Она существенно повлияла на обсуждение в Конгрессе договора о полном прекращении ядерных испытаний и подписание этого договора, хотя он до сих пор не ратифицирован Конгрессом и часть работы ещё впереди. В целом это один из положительных примеров реального вклада гражданского общества в решение глобальных проблем. В России это привело к существенному улучшению культуры и уровня сейсмозондирования.

Во время экспериментов в Неваде мы жили в самом большом из малых городов США Рино, в только что построенном казино. После Лас-Вегаса Рино — вторая игорная столица США. Встречали очень гостеприимно, даже избрали меня почётным гражданином Рино. Передвигался я по Неваде вокруг полигона на маленьком двухместном вертолёте. Пилот прошёл Вьетнам и демонстрировал мне технику высшего пилотажа. Вертолёт представлял собой пластиковый шарик, видно было и вниз, и вверх, и вбок, а когда он пикировал на стаю койотов, захватывало дух. Невада похожа на большой детский ящик с песком, из которого кое-где вылезают горы и кое-где блестят солью полувысохшие лужи. Одна из наших станций располагалась в речной долине, откуда всю воду забрали в Лос-Анджелес. Растительность, живность и люди почти исчезли. Однажды мы увидели семью золотоискателей — отец, мать и дочка — довольно молодые, в жутком виде, посреди безжизненной пустыни. Мы спикировали к ним и оставили ящик пива. В общем, было очень интересно — другая Америка.

Налаживалась стабильная и интенсивная жизнь. Успешно проектировался в Гаршинге ИТЭР. Меня избрали председателем Совета директоров, а директором проекта мы пригласили замечательного японского учёного и инженера Кена Томабечи. Он только что закончил ряд крупных атомных проектов и с энтузиазмом взялся за новый. Создавалась экспериментальная база термоядерных исследований в Курчатовском институте — сверхпроводящий токамак Т-15 как прототип ИТЭРа, импульсный токамак с адиабатическим сжатием ТСП в филиале в Троицке, импульсная установка «Ангара» в Троицке, лазерная «Искра» в Сарове и две лазерные установки в раздвоившемся к тому времени ФИАНе — одна у Н. Г. Басова, другая — у А. М. Прохорова и у него же — стелларатор и открытые ловушки в Новосибирске. Заработало новое Отделение информатики и вычислительной техники АН по Постановлению ЦК и СМ — инфраструктура этого отделения — первый в СССР специализированный институт программного обеспечения в Переславле-Залесском, Центр в Ярославле, ряд других институтов. Вместе с К. В. Фроловым начали создавать отделение машиностроения. И тут грянул Чернобыль.

В Институте первым заместителем А. П. Александрова и ответственным за развитие атомной энергетики был В. А. Легасов. Посторонние в святая святых не очень-то допускались, по этому поводу были проблемы у М. Д. Миллионщикова и H. Н. Пономарёва-Степного — его заместителя, ну а плазменщиков, в том числе и меня, к этой тематике не привлекали. По дороге на работу я встретил В. А. Легасова; он сказал, что что-то произошло на Чернобыльской станции, и он туда едет. Уже в Академии наук Ю. А. Израэль, отвечавший за Росгидромет, сообщил о радиоактивном облаке, и стало ясно, что дело принимает серьёзный оборот и требует участия всех научных сил Института. В связи с аварией на американской атомной электростанции «Three Mile Island» начались исследования возможности проникновения расплавленного топлива через барьеры. Посоветовавшись с реакторщиками, мы в Троицке, имея мощные лазеры, решили немедленно начать эксперименты и расчёты. Сегодня мы знаем, что топливо в реакторе действительно прошло глубоко через бетонное основание, но, к счастью, не вышло за пределы здания и не попало в грунтовые воды. На основе этих работ мы предложили срочно соорудить ловушку под четвёртым блоком, что и было сделано в рекордные сроки героическим трудом шахтёров при самом живом участии министра М. И. Щадова. Топливо не добралось до ловушки, потом нас ругали за её сооружение, но сейчас подобная ловушка является неотъемлемой частью системы безопасности атомных электростанций.

Числа 28-го Френк фон Хиппель позвонил мне и порекомендовал проверить, получают ли люди, и, прежде всего, дети в зоне аварии йодные таблетки. Дело в том, что у радиации есть коварная способность концентрации. В данном случае речь идёт о радиоактивном йоде. Попадая из разрушенного реактора в атмосферу, йод с дождём попадает на траву, её съедает корова, с молоком он попадает в кишечник, кровь и концентрируется в щитовидной железе. Это может приводить к очень высоким дозам облучения и, в конце концов, может вызвать рак железы. Йодные таблетки, насыщая железу нерадиоактивным йодом, предотвращают накопление йода радиоактивного. Я позвонил Ивану Степановичу Силаеву, а он пригласил меня на заседание правительственной комиссии сразу после майского парада и демонстрации. На комиссии были зам. министра здравоохранения и начальник гражданской обороны. Они заявили, что меры приняты и все, кому положено, таблетки уже получают. К сожалению, это была неправда, приведшая к очень печальным последствиям.

В конце заседания Премьер Н. И. Рыжков, сообщив, что члены правительственной комиссии получили дозу облучения и их надо сменить, направил туда И. С. Силаева как зам. пред. Совмина и меня для организации научной поддержки. Как говорится, попал как кур в ощип, так как к ядерным реакторам в Институте допуска не имел, а как инженер-лейтенант по военной профессии имел только теоретические представления о действии радиации и радиометрии. Пришлось учиться всему на ходу, как в 1941 году многие учились на фронте умению воевать. К сожалению, в дальнейшем нашлось много аналогий между неподготовленностью к катастрофе в апреле 1986 года и июне 1941. Я заехал домой и оставил записку жене, которая в тот момент находилась на даче: «Уехал на пару дней в Чернобыль». Вернулся через полтора месяца. Мог оттуда позвонить М. С. Горбачёву, но звонить домой было запрещено, поэтому жена питалась самыми страшными слухами, пока я не вернулся.

Летел я на самолёте с очень милым и интеллигентным маршалом, командующим инженерными войсками. Когда на следующий день осматривали станцию, и для меня, и для него всё было сюрпризом — по инструкциям работы с радиоактивными материалами — они были внутри, мы — снаружи, на деле же оказывалось наоборот — всё вокруг радиоактивное, и уровень измерялся не микрорентгенами, а рентгенами — до сотен и тысяч. Я его спрашиваю: «А как в военной обстановке действовать?» «Обходить», — отвечает. А нам нужно попасть внутрь, чтобы разобраться. В Москве рассчитывали температуру реактора и момент, когда не выдержат опорные конструкции, а здесь мы пытались её оценить.