Чтение онлайн

— Намечается у меня одна статья о краже картин, — выдвинула я новый вариант, — сейчас собираю материал.

— Да, воруют, — тут же согласился Николай оживленно, — у меня вот один тип тоже сюжет украл. Представляешь? Я только задумал, а он уже изобразил, сволочь. По пьянке я ему, что ли, рассказал, не знаю. Ветров-Загросский, может, слышала?

— Нет, не приходилось.

— Еще бы! О нем лучше и не слышать, и не видеть эту мерзкую рожу. На самом деле он Рабинович. Придумал себе псевдоним, гад. Можно подумать, по нему сразу не видно, какой он Ветров-Загросский. Вот и написала бы. Я тебе об этой скотине расскажу в подробностях, всю подноготную, он у меня попляшет.

— Моя статья несколько другого рода, — возразила я. (Только мне их внутренних склок не хватало). — Я пишу о картинах старых мастеров, которые крадут из частных коллекций. Как вы думаете, кому такие картины продают?

— Продать всегда можно, — сник Коля от моего отказа описать похищение его сюжета нехорошим художником Ветровым-Загросским, — был бы товар, найдется и покупатель.

— Я понимаю, что такую картину в антикварный салон не понесешь.

Главное не дать ему сойти с рельсов нашего разговора.

— Иностранцу какому-нибудь толкнуть, — предположил мой новый знакомый, беря бутерброд и осматривая его со всех сторон, — они до всякой классики страсть как охочи.

— Нужно разрешение на вывоз. Официально на краденую картину его не получишь.

— Достанут, коли нужно, сейчас все продается, все покупается. Если честно, так я в этом вопросе полнейший профан. Свои-то работы с трудом сбагриваю, вся мастерская завалена, ступить негде. Тебе к специалисту обратиться надо. К человеку со связями, знающему.

— Это ясно. А где его найти?

— Хочешь, порасспрашиваю, кто тебе может помочь?

— Конечно, — обрадовалась я, — это было бы здорово.

— Обещать ничего не могу, сама понимаешь. У меня таких знакомств нет, я с честными художниками общаюсь. Но постараюсь узнать, кто имеет отношение к таким делам.

— Спасибо. Буду очень обязана. А Ольга интересуется старыми картинами?

— Смеешься? Куда ей! У нее масштабы не те. Галерея есть, денег ни шиша. Перебивается кое-как, изображая из себя подобие благополучия. Вся эта классика ей вообще до фени. Она с наворотами любит, чем отвратительнее, тем лучше. Сама сегодня была — видела.

— Но она хотела выставить у себя одну коллекцию, состоящую сплошь из классики. Уговаривала коллекционера.

— Ольга? — Николай почесал бородку и протянул: — Ну-у, это, значит, для рекламы. Привлечь к себе внимание и народ. Так сказать, пиар. Думаешь в ее «Нео-арт» кто-нибудь заходит? Как же! Только на презентации. Да и то чтоб выпить на халяву. У нее там старушки-хранительницы, божьи одуванчики, сидят. Заплатит им рублей по пятьсот — семьсот в месяц, с них и довольно, а Ольге неразорительно. Плохо ли? Знай себе чаи гоняют да дремлют потихонечку. Без напряга. А добровольно ни одна собака не заглянет.

— Странно, место престижное, проходное, самый центр.

— Один черт. Не ходят туда, и точка. Чего о ней говорить.

— Колян! Ты! — услышали мы радостный возглас. — Чего так быстро ушел? Мы тебя обыскались.

К нам подсели подвыпившие дружки моего художника. Каждый торжественно представился мне в странно-полупьяной манере. Коля представил им меня.

— Что пить будем?

— Я на мели, — тут же предупредил один из них, чтобы и вопросов дальнейших о его платежеспособности не возникло.

— Угощаю, — щедро провозгласил другой.

— Разбогател, что ли? — удивился третий.

— Позавчера продал голую бабу одному хмырю. В живописи ни бум-бум. Видно, баба понравилась.

— Мне пора, — сообщила я.

— Куда ты, Наташка? — удивился Николай, — только устроились.

— Что вы, девушка, — заволновались и вновь присоединившиеся, — сейчас закажем что-нибудь, гульнем.

— С удовольствием бы, но, к сожалению, не могу остаться, — сказала я без всякого сожаления, — мне бежать надо, в редакции ждут. Материал в номер сдавать срочно.

— Наташка журналистка, — гордо пояснил Николай.

— Да ну! — изумился продавший картину. — И где работаешь?

— В «Огоньке», — вдохновенно соврала я.

Уж если начинаешь врать, ври последовательно и по-крупному.

— Солидное издание. Помню, в прошлом году встретил я…

Понимая, что сейчас он ударится в воспоминания, которые мне ни к чему, и конца им не будет, я повернулась к Николаю:

— Дашь мне свой телефон? Я позвоню по поводу нашего разговора.

— Звони в любое время.

Он нацарапал телефон на салфетке. Уверенности, что он не забудет о своем обещании и обо мне через пять минут после моего ухода, не было, особенно когда провалы в памяти усугубятся после очередного сидения с друзьями.

Я оставила погрустневшую в связи с моим уходом компанию под зонтиком от солнца. Думаю, долго переживать они не будут. Утешатся бутербродами и спиртным.

Проходя снова мимо телевизора, я оказалась свидетельницей финала футбольной трансляции. Тот же жизнерадостный голос комментатора произнес: «Матч закончился, и слава богу!..» Если бы я могла то же сказать о моем деле, какое облегчение испытала бы! Но, судя по возмущенным крикам болельщиков, матч окончился не в нашу пользу, думаю, что и меня ждет такой же результат, рассчитывать на успех не приходится.

Подведем итог.

Ольгу тоже придется вычеркнуть из числа подозреваемых. Она всего-навсего хотела получить картины Анфилады Львовны в свою галерею для выставки. Ничего больше.

Нет, пока повременю обводить ее красным, иначе у меня останутся одни кружочки, рыжая девица, неизвестный Васильков, и ни единого ответа на нескончаемые вопросы. А это неправильно. Мне нужен конкретный результат.

Прошло долгих два дня с момента встречи с моими друзьями-провокаторами, за которые я узнала, что ничего не узнала. Я побывала: в необычном доме, в присутственном месте, в храме искусства (если его можно так назвать). Познакомилась: со старушкой, обладательницей забавного имени и миллионной коллекции; мужеподобной особой из соцзащиты; хозяйкой галереи без средств, но с амбициями; художником, ругающим эту самую галерею, но, безусловно, мечтающим выставиться там. На этом мои достижения заканчиваются, и я остаюсь один на один со своей несостоятельностью. Обидно. Через месяц мне не о чем будет доложить так рассчитывающим на мой успех бывшим сокурсникам. Не хочется подрывать их веру в меня и разочаровывать. Опять же ехидной радости Говоруна я не перенесу. Раз уж ввязалась, надо каким-то образом выпутываться. Подсказал бы кто способ выйти из ситуации без потерь и ущемленного самолюбия.

Жара между тем становится невыносимее с каждым днем. Уже семь вечера, а такое впечатление, что полдень. Не забыть завтра надеть шляпу, если придется снова бегать по городу, без чего уж мне никак не обойтись. И ведь посетовать даже не на кого: такую жизнь я сама себе обеспечила. Теперь терпи, Наташенька. Страдай из-за своей глупости. Еще, конечно, не хотелось бы, чтобы картины, столько лет бережно хранимые Анфиладой Львовной, отказывающей себе во всем, достались недостойному человеку. Я понимаю каково ей: всю жизнь прожить с ними, беречь, волноваться, и вдруг в одну минуту лишиться. Жуть!