Чтение онлайн

Квартира была огромная. Она находилась на пятом этаже «Эпторпа» — знаменитой каменной громадины на углу Бродвея и Семьдесят пятой улицы. За аренду просили полторы тысячи долларов в месяц — по манхэттенским меркам почти даром. Но помимо полутора тысяч требовалось еще заплатить предыдущим жильцам двадцать четыре тысячи долларов «за ключи» (так это называлось в Нью-Йорке), то есть за право въезда. Вот этих двадцати четырех тысяч у меня не нашлось. И я отправилась в банк и взяла кредит. Мои соседи поверить не могли, что я выложила такую астрономическую сумму за право въезда в съемную квартиру — это действительно очень много. Но что там была за квартира! Стены, покрашенные в ярко-желтый цвет, как желтое такси (при желании их можно было перекрасить), высокие потолки, много света, два потрясающих, хоть и неработающих камина и пять — представьте себе, пять! — спален.

Я подсчитала, что, если проживу в квартире двадцать четыре года, моя плата за ключи амортизируется до тысячи в год, и в пересчете на дни это получится всего два доллара и семьдесят четыре цента в день — меньше чашки капучино в Starbucks. Правда, в те времена Starbucks еще не было. И я не планировала жить в «Эпторпе» двадцать четыре года. Нет, я планировала жить там вечно. Пока смерть не разлучит нас. Так что в итоге плата получилась бы даже меньше. (Обычно я использую «метод амортизации», пытаясь доказать себе или окружающим: нечто, что я не могу себе позволить, на самом деле очень выгодно — да что там, почти бесплатно! С этой целью я делю стоимость предмета, который мне абсолютно не по карману, на количество лет, в течение которых планирую его использовать, и если это не срабатывает — на количество дней, часов или минут, пока не получается сумма меньше стоимости капучино в Starbucks.)

Но неважно, сколько я заплатила. Речь сейчас не о деньгах. Как-никак, это история любви. А все истории любви начинаются с попыток рассуждать рационально. Я никогда не планировала жить в Верхнем Вест-Сайде, но через несколько недель уже не могла представить, как можно жить где-то еще. Мой район стал моей религией. Видимо, так вышло, потому что никакой другой религии в моей жизни не существовало, ну да ладно. Я жила в квартале от бубличной и Zabar’s[6]. В полуквартале от метро. Напротив моего дома был круглосуточный газетный киоск. На соседнем углу располагался лучший в мире ресторан кубинско-китайской кухни Le Caridad (лучшим в мире его считала только я), и он тоже стал объектом поклонения в моей новой религии.

Но самое горячее религиозное рвение у меня вызывало здание Эпторп[7]. Я искренне верила, что в наиболее несчастливый момент моей взрослой жизни меня спас дом. Простите за драматизм, но я действительно так считала. За год до этого я переехала из Нью-Йорка в Вашингтон и думала, что проведу там остаток жизни. Я пыталась не расстраиваться, но жестокая реальность была неумолима. Я смотрела в окно своей квартиры в Вашингтоне с прекрасным видом на клетку для львов в Национальном зоопарке. На клетку для львов, представляете? Можно ли придумать лучшую метафору для моего состояния, ведь я тоже оказалась в некотором роде заперта в клетке! Загон у этих львов был просторным и комфортабельным, и у них было полно еды — все как у меня. Но были ли они счастливы? Вот в чем вопрос. Меня также преследовала реклама шампуня Clairoil — «Будь у меня всего одна жизнь, я прожила бы ее блондинкой». Мне пришел в голову свой вариант этой рекламы, не связанный с цветом волос. «У меня всего одна жизнь, — думала я, охваченная жалостью к себе, — так почему я проживаю ее здесь?» Но потом, конечно, вспоминала почему: я замужем, мой муж живет в Вашингтоне, я люблю его, у нас уже есть один ребенок и второй на подходе.

Когда мой брак развалился, я поняла: мне больше никогда в жизни не придется переживать из-за того, появится ли в нашем захолустье хоть один приличный магазин сыров. Теперь я могла вернуться в Нью-Йорк, который хоть и назывался «Большим яблоком», но славился еще и сырами. Я даже не надеялась снять квартиру, где хватило бы места мне и детям. Видите ли, когда ты решаешь продать свою квартиру в Нью-Йорке и переехать в другое место, город запоминает это, а потом начинает мстить. Помню, кто-то из моих знакомых сказал мудрую вещь: фраза «сюда хорошо приезжать в гости, но жить здесь я бы не смог» применима к Нью-Йорку с точностью до наоборот. Нью-Йорк — лучший город для жизни. Но стоит уехать и стать гостем, город оборачивается против тебя. Все тут же становится в сто раз дороже (потому что ешь в ресторанах, да и за ночлег надо платить), а люди относятся к тебе с гораздо меньшим дружелюбием. В Нью-Йорке все время что-то меняется, он не стоит на месте. Когда ты здесь живешь, это кажется нормальным и воспринимается как романтическая особенность города, который никогда не спит. Но стоит уехать, и перемены начинаешь считать предательством. Вот идешь по Третьей авеню и думаешь: дай-ка я сейчас куплю тот вкусный брауни из пекарни, куда мы всегда ходили… а пекарни-то и нет. Потом оказывается, что хозяин твоей химчистки переехал во Флориду, дама, которая делала пирожки на Четвертой улице в Вест-Сайде, вообще куда-то пропала, метрдотель из P. J. Clarke’s уволился, — и ты понимаешь, что придется начать с нуля и пробивать путь к сердцу нового метрдотеля, роскошной красавицы с ледяным взглядом. Стоило на секунду повернуться спиной, и все изменилось. Раньше ты был инсайдером, своим, местным, ездил на метро и знал все лучшие места, а теперь стал очередным авиапассажиром, застрявшим в пробке на Гранд-Сентрал-парквей по пути в аэропорт или из него. Тем временем цены на квартиры на Манхэттене становятся все выше и выше и достигают стратосферы. Кажется, что в тот самый момент, когда ты уехал из города, его обнесли стеной, через которую тебе уже не перелезть. Нет, тебе никогда не вернуться в этот город. И то, что я отыскала квартиру в «Эпторпе», было чистой воды чудом. Я нашла свою тихую гавань. Причем архитектура здания лишь подкрепляла это впечатление.

Дом «Эпторп», построенный в 1908 году семейством Асторов, занимал целый городской квартал. Массивный, как танкер, с улицы он выглядел как общежитие пролетариев из Восточной Европы, но внутри был большой двор с двумя прекрасными мраморными фонтанами и чудесным садом. Стоило войти в этот двор, и город пропадал, вы оказывались в прекрасном уединенном парке. Там были каменные скамейки, где можно было посидеть вечерами, пока дети весело резвились и бегали кругом, катались на велосипедах, дрались и норовили упасть в фонтан и утонуть. Весной там цвели тюльпаны и азалии, летом — бледно-голубые хосты и гортензии.

Большинство людей, не живущих в Нью-Йорке, даже не догадываются: у ньюйоркцев есть такая же привязанность к своему району, что и в маленьких городках Америки. В «Эпторпе» эта привязанность усиливалась во сто крат, потому что в здешнем дворике жители дома постоянно сталкивались друг с другом и рано или поздно выучивали, как кого зовут. На Хеллоуин те, у кого были маленькие дети, раскрашивали уличные фонари, превращая их в страшных тыквоголовых призраков, а в декабре владельцы дома ставили большую электрическую менору, и та сосуществовала с елкой, сияющей огоньками.

Оказалось, в этом здании живет несколько моих знакомых, и некоторые стали мне близкими друзьями — так действует соседство. Я встречалась с мужчиной (мы потом поженились), который по блату выбил себе квартиру на верхнем этаже. Скоро в дом переехала моя сестра Делия с мужем, она тоже планировала жить там до самой смерти. Когда мы с Делией работали над фильмом[8], она выходила из квартиры, спускалась, шла через двор и поднималась ко мне, а в дождь могла даже пройти по подземному переходу. На верхнем этаже поселилась моя подруга Рози О’Доннелл. Ей так понравился наш привратник Джордж — очень колоритная личность, что она пригласила его в свое ток-шоу. Как и все привратники в «Эпторпе», Джордж находился там не для того, чтобы открывать дверь (хотя, между прочим, дверь была жутко тяжелая, обитая кованым железом, и в одиночку ее открыть было очень сложно). Нет, Джордж служил чем-то вроде местного радио и каждый раз, когда я возвращалась домой, рассказывал мне все о моем муже и сыновьях, нашей няне, моей сестре и свояке и даже Рози. Моя подруга покрасила стены в оранжевый, установила специальные полки, где хранила коллекцию своих игрушек из «Хэппи Мила», воевала с соседями из-за собак и с хозяином из-за того, что его стиральная машина оказалась подсоединена к сливу в ванне, и наконец съехала. Я была в шоке. Поверить не могла, что кто-то может покинуть «Эпторп» по своей воле. Я бы так никогда не сделала. Меня вынесут отсюда только вперед ногами, клялась я.

Иногда во двор действительно заезжала скорая, и кого-нибудь из жильцов выносили. Не проходило и пары минут, как на хозяев обрушивалась лавина претендентов на освободившуюся квартиру. В основном это были те, кто уже жил в здании. Они видели скорую (или узнавали о случившемся от Джорджа) и пользовались своим шансом перебраться в квартиру побольше.

Когда я переехала в «Эпторп», у здания насчитывалось три пожилых владельца (точнее, так мне тогда казалось, а на деле они были не более пожилыми, чем я сейчас). Один из них, обаятельный и обходительный джентльмен, поддерживал различные благотворительные организации, в том числе общество помощи жертвам холокоста. Он прожил долгую жизнь и не раз оказывался в суде по ложным обвинениям. Хотя было и одно реальное преступление, о котором мне точно известно, — плата за ключи, которую в «Эпторпе» брали со всех приезжающих и уезжающих; процент с нее он клал к себе в карман. Мне очень нравился этот человек и его красный спортивный порше, в котором он ездил до того самого дня, как его отвезли в больницу. Там он принял последнюю взятку от моих соседей и умер. Размер взятки составлял пятьдесят тысяч долларов, это был процент от двухсот восьмидесяти пяти тысяч, которые новый жилец заплатил моим соседям за право арендовать их квартиру. Ага, вы не ослышались. Кто-то действительно выложил двести восемьдесят пять тысяч долларов за право поселиться в «Эпторпе». Как такое вообще возможно? О чем думал этот человек? Впрочем, я знаю, о чем он думал: наверняка рассчитал, что за шестьдесят пять лет двести восемьдесят пять тысяч амортизируются до четырех капучино в день. Больших капучино. Гигантских!

Десять лет я прожила в «Эпторпе» в состоянии счастливого забытья. Вода из крана в ванной часто текла коричневая, батареи наверняка были покрашены асбестовой краской, а снаружи здание основательно закоптилось. Еще у нас водились мыши. Но мне было все равно. Аренду тем временем повышали и повышали — закон о стабилизации арендной платы давал хозяевам право поднимать ее примерно на восемь процентов каждые два года. И тем не менее цена оставалась очень выгодной. В Нью-Йорке начался бум недвижимости, и в газетах печатали шокирующие репортажи о взлете цен; теперь однушки на Манхэттене сдавали за две тысячи. Ну а я за те же деньги жила в восьмикомнатной квартире. Я считала себя гением.

Но нашлись в здании и недовольные жильцы. Они подавали на хозяев в суд по разным причинам, мне непонятным. Что их может не устраивать? Сервис? Или, может, они хотят, чтобы хозяева хотя бы иногда красили стены? Заменяли сломанные приборы по собственной инициативе? У нас были даже жильцы, которым не нравилось, что в здание запрещена доставка китайской еды. И что? Зато какой у нас двор! Каждый раз, когда я выходила туда в конце рабочего дня, я влюблялась заново.

Мои чувства прекрасно выразил полицейский, который как-то возник на нашем этаже, чтобы уладить перебранку. По соседству со мной жил профессор, добрый и приятный человек, он и мухи бы не обидел. Его сын часто оставлял свой велосипед в коридоре. А другой наш сосед, бухгалтер, разозлился из-за этого велосипеда, который глаза ему мозолил и портил весь вид (кстати, может, он и был прав). И вот однажды сосед переставил велосипед прямо к двери профессора и тем самым ее заблокировал. Обнаружив у двери велосипед, профессор вернул его на прежнее место. Бухгалтер снова поставил велосипед под дверь. Все это сопровождалось довольно сильным грохотом и привлекло мое внимание. Я подошла к двери, выглянула и стала свидетелем последнего акта разыгравшейся драмы.