Я побит – начну сначала! Дневники
Шрифт:
Были у Эдика Успенского. Он рассказал шикарную драматургическую историю:
«На границу приезжал кагебист, опрашивал своих осведомителей и, прощаясь, по пьянке признался, что хвастался начальнику заставы, что обо всем знает лучше него. Начальник заставы поспорил с ним на ящик водки, что знает всех его осведомителей. Назавтра объявил тревогу, встал вместе с кагебистом перед строем и скомандовал:
– Все, кто сотрудничает с майором таким-то, – два шага вперед!
Расчет был точен: осведомители решили, что так надо, и четко выполнили команду.
– Забирай своих стукачей и катись отсюда!..»
Пришло в голову – Эдик у себя в кабинете (иконы, служба в записи на проигрывателе) устроил Успенский собор…
Эдик бледен, устал, глаза загнанные. Эдик всегда нравился и сейчас нравится. Если даже он играет, то в хорошие игры. И он вовсе не позер – он отличник.
Не приходит простая счастливая мысль. Одна. Единственная. Но ведь где-то она есть!
Одна-единственная мысль — Капризное дитя удачи, Та, что возносит сразу ввысь, Та, что решает все задачи. Искать ее и день, и ночь, И не найти, вконец отчаясь, Она уходит сразу прочь, Едва с тобою повстречаясь. Она приходит лишь сама, Когда придется, по наитью, Все клады твоего ума Не свяжут с нею даже нитью. Явись проклятая, приди! Нет, не является, не хочет. Я слышу у себя в груди, Как надо мной она хохочет. Постой, проклятая, постой, В конце концов, прибьешься к дому, Придешь к кому-нибудь другому, А он пренебрежет тобой. Надо мною облака — Небо Блока. Улетают в далека Издалека. Тихо падают клока Снежной маски. Улетают облака Нежной ласки. И качают облака Белые метели, И уносят в далека Ночи и недели. В синеве зима легка И глубока, Надо мною облака — Небо Блока. Во глубине глухой ночи Он вовсе не хранил терпенья, Кричал, коль было, «Хоть кричи!», И пел, когда хватало пенья. Любил, но только так, как есть, Страдал и мучался при этом, И падал, не роняя честь, И прожил каждый миг поэтом.«Не надо писать, когда Блок есть!» (Лена – мне). 25.12.80 г. [58]
27.12.80 г
58
Я в это время «впилась» в Блока. Ролан «ревниво» начал сочинять, и я ему «влепила» эту фразу. Очень огорчился.
(Нет. Совсем не так было. То есть так, но не совсем, а потому совсем не так.)
1981 год!
С Новым годом! В этом году еще одна круглая дата – 30 лет со дня окончания института, 30 лет профессиональной работы. По факту, конечно, больше. Лет 35. Очень надеюсь на этот год. Очень.
Почти 6 часов сидели с Леночкой у телевизора. Новый год встречали, едва выскочив из ванной, Лена – за три минуты до Нового года. Встречала с мокрыми волосами. Причем все успели: и переставить мебель, и убраться, и одеться. Было красиво, добро, нежно и просто.
Моя надежда закалилась И стала верою давно, Мне в этом мире суждено Носить себя всю жизнь «на вырост». Я длинноват еще себе, Широковат в плечах немного, Но я покорствую судьбе — Надеюсь, подрасту дорогой. «Дорога – не скажу, куда…» Слова великого поэта. А я и не спрошу про это, Я очень не хочу туда. Хочу идти своей дорогой, Искать мне видимую даль, Мой свет – любовь, мой свет – печаль, И мне не скучно, слава Богу! Легко и весело шагать, Своей веселою дорогой, Своей протоптанной тревогой Туда, где главное – не лгать.Работать надо начинать с первых дней года, определив суете ее естественное место. Вот «Сказка», «Соблазнитель», «Мама, война!». Вот книжки, статьи.
К 23.01.81 г
Я встретился с Михаилом Ильичом Роммом 20 лет назад (20 с лишним!).
До этой встречи он для меня был «Пышкой», «Мечтой», «Лениным в октябре» и «Лениным в 1918 году», «Ушаковым», «Человеком № 217». Он был достаточно абстрактен. И моя должность главного режиссера театра в Ленинграде ни в чем меня не убеждала.
Это был конец 50-х годов. Я был сыном того времени. Поколение, возникшее после войны, сменило моду на возраст.
Мне было дано 40 минут – проговорили мы с ним четыре с половиной часа. Я уехал в Ленинград, и тут же получил приглашение работать на «Мосфильме» в объединении Ромма, и вернулся в Москву. На худсоветах мне первому давали слово.
На худсоветах: Ромм, Райзман, Калатозов, Чухрай, Швейцер, Алов и Наумов, Басов, Ордынский, Чулюкин, Карелов, Малюгин, Антонов, главный редактор Людмила Белова.
Обсуждения – Ромм хохотал. Он рассказывал об Америке, праздновали его день рождения. Он снимал «9 дней одного года».
Я принес «Айболита». Разговор с Роммом и Райзманом.
Ромм смотрит смонтированные части. Привести к итогу:
1) Вот какое было время!
2) Вот что такое был худсовет.
3) Вот что такое художественный руководитель.
Существование М.И. Ромма всегда помогало людям, вот и сейчас он, сохраненный в нашей памяти, полемизирует со временем – он как бы обнаруживает несостоятельность нашего времени.
Дома чисто, празднично. Хочется работать!
03.01.81 г
Сегодня надо подготовиться ко всем делам на неделю. С утра я обещал позвонить Маре Микаэлян. Надо что-то ей сказать по поводу «Доходного места». Надо четко ей сказать – пусть будет музыка, пусть будут стихи, пусть будут пробы. Никаких гарантий я дать не могу. Вот мои сомнения: 1. Опять петь? – Тогда что? Как? Что это будет? 2. Что есть Жадов? Что у нас за конфликт? 3. Значение роли и объем. 4. Что за конфликт с женой?
У Юнны Мориц – лошади взлетели, Как стая белокрылых лебедей. Взлетела стая белокрылых лошадей. А что? Пусть полетают, в самом деле. Ведь пони уж набегались по кругу, Так отчего же не потрафить другу, Пускай теперь, хотят иль не хотят, Собратья пони в небо полетят. Никитины об этом пропоют, И будет поэтический уют.59
См. с. 55 наст. изд.
У Ермолинского был день рождения, я вышла в полной растерянности: времени оставалось мало, нужно было купить подарок, цветы и средство против блох (у нас развелись блохи от кошки, а у сына на них аллергия). Я не могла решить, за чем именно кинуться раньше, и вдруг увидела человека, обвешанного туалетной бумагой. Сначала не поняла. Но когда увидела третьего, поняла, наконец, что где-то дают туалетную бумагу. По идущим догадалась, где: во дворе!
Полутемно. Головы копошатся во дворе угла. Слышен визгливый крик продавщицы поверх голов: «Некогда тут с вами, буду я вам тут считать! Берите ящиками!»