Чтение онлайн

Меня затошнило от этой немыслимой сцены до физического отвращения.

Милана приподнялась на подушках.

— Я... — начала она, но голос сорвался.

Я перевела взгляд на нее.

Сейчас, в этом тусклом послеродовом свете, она была совсем не похожа на разлучницу из дешевых сериалов. Не на хищницу. Не на ту, которую удобно ненавидеть целиком и спокойно. Бледная, слипшиеся волосы, искусанные губы, огромные глаза, еще припухшие от родов и слез.

Слишком молодая.

Слишком живая.

Слишком настоящая.

Меня это разозлило еще сильнее.

Потому что если бы она была куклой, охотящейся за деньгами, было бы проще.

А так передо мной лежала женщина, которая только что чуть не сломалась от боли, чтобы подарить моему мужу сына.

— Не надо, — сказала я ей.

Голос звучал ровно.

Почти вежливо.

Я не узнавала саму себя.

Гордей сделал один шаг ко мне.

— Давай выйдем.

Он сказал это тем тоном, которым привык говорить людям, если не просил, а уже обозначал следующий правильный ход.

С заместителями.

С подрядчиками.

С людьми, которые забывали, кто в комнате главный.

Сейчас — со мной.

Во мне шевельнулось что-то ледяное.

— Нет, — ответила я.

Он чуть сузил глаза.

Очень мало.

Но я слишком хорошо знала это его движение.

Оно всегда означало одно и то же: сопротивление зафиксировано, степень давления будет пересчитана.

— Влада, — тихо сказал он. — Не здесь.

— А где?

— Дома?

— В машине?

— В кабинете, где тебе будет удобнее объяснить мне, почему я только что приняла роды у твоей бабы?

Милана вздрогнула.

Гордей перевел взгляд на нее, потом снова на меня.

— Следи за словами.

Вот тут мне впервые по-настоящему захотелось его ударить.

Не за измену.

Не за сына.

За это.

За интонацию мужчины, который, стоя в палате любовницы с младенцем на руках, все еще считает возможным сделать замечание законной жене по поводу формулировок.

— Следить за словами? — переспросила я почти шепотом. — Ты серьезно?

Он молчал.

Даже сейчас Гордей не любил спешить. В этом и была часть его страшной мужской силы: никогда не давать эмоции выскочить вперед расчета. В молодости мне это казалось надежностью. Теперь — чудовищной дисциплиной хищника.

Не зря свои старые люди звали его Волком.

Когда-то мне нравилось это прозвище.

Даже возбуждало.

В нем было что-то грубое, настоящее, мужское.

Теперь я вдруг очень ясно почувствовала: клички такого рода не появляются из пустоты.

И не зря прилипают на годы.

— Влада, — сказал он снова, уже жестче. — Иди со мной.

— Нет.

Я сделала шаг в палату.

Не к нему.

К Милане.

Она побледнела еще сильнее.

— Сколько ты знала? — спросила я.

Гордей сразу понял опасность вопроса.

— Не начинай.

— Замолчи.

Я сама не поверила, что сказала это вслух.

Гордей тоже, кажется, на секунду не поверил.

Но я уже смотрела только на нее.

Милана прижала ладонь к одеялу.

Тонкие пальцы дрожали.

— Я... не знала сначала, — прошептала она.

Конечно.

Почти все так говорят.

Не знала сначала.

А потом полюбила.

А потом уже все было сложно.

А потом мужчина объяснил, что дома давно пусто, мертво, формально.

Старая сказка.

С новой кровью на простынях.

— А потом? — спросила я.

Она закрыла глаза на секунду.

— Потом зналa.

Во мне что-то оборвалось окончательно.

Не потому, что я надеялась услышать обратное.

Просто человеческий мозг до последнего хочет оставить себе хоть один ложный выход из кошмара.

Если любовница не знала — это одна степень боли.

Если знала — другая.

Чище.

Грязнее.

Без вариантов.

Гордей подошел ближе.

— Хватит.

Я повернулась к нему.

— Хватит? Это ты мне сейчас говоришь “хватит”?

Он стоял совсем рядом.

Высокий.

Широкий.

С ребенком на руках.

Мой муж.

Мужчина, от которого я родила трех дочерей.

Мужчина, который долго, слишком долго был для меня и домом, и страхом, и защитой, и причиной постоянно тянуться вверх, чтобы соответствовать его молчаливой мерке.

И теперь этот же мужчина держал сына другой женщины так, будто в мире наконец все встало на свои места.

Я перевела взгляд на ребенка.

Маленький рот.

Сморщенный лоб.

Крошечный кулак у подбородка.

Совсем новый человек.

Ни в чем не виноватый.

И именно это было невыносимее всего.

— Сколько? — спросила я.

Гордей молчал.

Потом сказал:

— Не сейчас.

— Сколько, Волк?

Я специально назвала его так.

Как зовут его “свои”.

Грязно.

Мужски.

В лицо.

И увидела, как в его глазах вспыхнуло что-то темное.

Живое.

Опасное.

Милана тоже это увидела.

Я заметила по тому, как она чуть сжалась в постели, будто знала этот внутренний поворот лучше, чем я думала.

— Влада, — голос Гордея стал тише. — Дома.

— Нет. Сейчас.

Он молчал еще секунду.

Потом сказал:

— Девять месяцев.

Я почувствовала, как у меня внутри все холодеет.

Девять месяцев.

То есть, когда я сидела с младшей над аппликацией к школьному празднику — он уже спал с ней.

Когда мы ездили к его матери на юбилей — уже спал с ней.

Когда он покупал мне серьги на день рождения и целовал в щеку при дочерях — уже спал с ней.

Когда мы лежали в одной постели, а я думала, что у нас просто тяжелый период, — он уже жил двойной жизнью.