Чтение онлайн

Но в то же время ждала, что он оживет.

Он ожил.

Сообщение от Гордея:

Нам нужно поговорить. Я буду дома через час.

Никакого “прости”.

Никакого “ты как”.

Никакого “объясню”.

Я перечитала сообщение.

Потом еще раз.

Потом перевернула телефон экраном вниз снова.

Нужно поговорить.

Какой удобный, мужской, деловой глагол.

Как будто ночью в роддоме мы не увидели голую правду, а столкнулись с досадным управленческим сбоем.

Через сорок минут приехала его мать.

Вот уж кого я не ждала так рано — и именно поэтому не удивилась.

Белла Аркадьевна входила в любой дом так, будто не просто пришла, а оценила пространство на соответствие своему представлению о должном.

Стройная, безупречно уложенная, в дорогом пальто цвета мокрого графита, с лицом женщины, которая прожила жизнь в убеждении, что вкус и порода освобождают от необходимости быть доброй.

— Влада, — сказала она в холле. — Ты дома.

— Какая неожиданность.

Она скользнула по мне взглядом.

Не как свекровь по невестке.

Как инспектор по объекту, на котором обнаружили аварию.

— Нам надо поговорить до приезда Гордея.

Я медленно закрыла входную дверь.

— Вы уже в курсе?

— Да.

Конечно.

Разумеется.

Волк никогда не приходит один.

У него всегда стая.

— И что же вы хотите мне сказать? — спросила я.

Белла Аркадьевна сняла перчатки.

— Что истерики сейчас никому не помогут.

Я посмотрела на нее.

Очень долго.

— Я еще не успела устроить истерику, а вы уже привезли готовую инструкцию, как мне себя вести?

Она чуть поджала губы.

Малозаметно.

Но я знала этот жест.

Он всегда означал раздражение на то, что собеседник оказался не таким мягким, как хотелось.

— Влада, будь взрослой женщиной.

Я усмехнулась.

— Очень интересно. Продолжайте.

Она прошла в гостиную как хозяйка.

Села, не спрашивая.

Сложила сумку рядом.

— Гордей совершил ошибку.

Ошибку.

Я даже не сразу рассердилась.

Сначала просто поразилась масштабам семейной лексики, в которой любовница, беременность, сын и двойная жизнь укладываются в одно удобное слово.

— Нет, Белла Аркадьевна, — сказала я. — Ошибка — это не тот галстук на прием. А это называется по-другому.

— Как угодно называй, — холодно ответила она. — Но твоя задача сейчас — думать о девочках.

Вот.

Конечно.

Девочки.

Всегда дети в качестве женской петли на шее.

Мужчина может разрушить семью, но спасать ее почему-то обязана жена.

Ради дочерей.

Ради тишины.

Ради дома.

Ради приличий.

— А Гордей думал о девочках, когда делал сына на стороне? — спросила я.

На секунду в ее глазах мелькнуло что-то живое.

Не стыд.

Скорее досада.

Что тема названа слишком прямо.

— Мужчины сложнее, чем вам кажется.

— Ох, давайте без этой архаической херни про сложных мужчин и терпеливых женщин.

Белла Аркадьевна резко подняла голову.

— Следи за выражениями.

Я засмеялась.

На этот раз по-настоящему.

— Удивительно. У вашего сына любовница родила ребенка, а вас все еще больше всего тревожит моя лексика.

— Меня тревожит твоя неспособность мыслить рационально.

— Меня тоже раньше тревожила. Но теперь, кажется, как раз проходит.

Она смотрела на меня долго.

Потом произнесла:

— Ты же взрослая женщина, Влада. Не девочка. После трех родов. После стольких лет брака. Ты должна понимать, что мужчинам иногда нужно...

— Закончите это предложение, — сказала я очень тихо.

Она замолчала.

— Нет, правда. Закончите. Что именно им нужно? Молодое тело? Тонкая талия? Свежая матка? Сын? Или просто ощущение, что можно все?

Ее лицо стало каменным.

— Тебе не идет вульгарность.

— А вашему сыну не идет роль отца семейства. Но как-то же носил.

Тишина стала тяжелой.

И в этот момент я вдруг поняла: все. Назад дороги не будет не только с Гордеем. Но и с его семьей. Потому что вся их система держится на одном — на праве сильного мужчины и на обязанности женщин красиво это обслужить.

Я больше не собиралась.

– -

Гордей приехал в десять двадцать.

Я знала точное время, потому что успела десять раз посмотреть на часы и мысленно прожить его вход в дом всеми возможными способами:

он начнет оправдываться;

он начнет давить;

он будет холодным;

он будет неожиданно мягким;

он попробует обнять;

он сделает вид, что все решаемо.

Он выбрал худший вариант.

Спокойствие.

Когда дверь открылась и он вошел в холл, на нем был тот же темный костюм, в котором он чаще всего возвращался с работы, только рубашка уже помялась у воротника, а под глазами легли тени. Другой женщине это могло бы показаться признаком ночи без сна и угрызений совести.

Я прожила с ним шестнадцать лет и знала: усталость у Гордея далеко не всегда имеет отношение к совести.

Он увидел мать в гостиной, меня у окна, и по тому, как на долю секунды сжалась его челюсть, я поняла: они уже поговорили без меня. Или, по крайней мере, она успела доложить ему, что “я в неадеквате”.

— Оставь нас, — сказал он матери.

Она поднялась сразу.

Посмотрела на меня с плохо скрытым презрительным сожалением, как на женщину, которая сейчас, скорее всего, все испортит окончательно, и вышла.

Мы остались вдвоем.

Мой муж.

Отец моих дочерей.

Мужчина, у которого ночью на руках был новорожденный сын другой женщины.

Он снял пальто, положил его на спинку кресла и только потом посмотрел на меня прямо.

— Сядь.

В другое время я, возможно, села бы автоматически.