Чтение онлайн

Анонимное письмо в Совет Аристократов было составлено на дорогой, но немаркированной бумаге, почерк — нарочито изменённый. В нём кратко излагались факты:

«Барон Виралий Обеан проводит сомнительные сделки с родовыми землями жены в обход закона и душеприказчиков. Ставит под угрозу целостность наследства древнего рода Люфит».

Отдельная, ещё более ядовитая записка была доставлена графине Агетте Коньякиной. В ней не было прямых обвинений. Только дословная цитата из письма Виралия к Лилии, где он сравнивал графиню со «вкусом старого портвейна и дешёвых духов». И приписка:

«Ваш покорный слуга предпочитает делиться такими оценками не только с актрисами».

Алесий подбросил оба послания так, чтобы их нашли, но не смогли проследить источник. Пыль на бюро в приёмной Совета была нарушена, конверт для Агетты подсунули в её любимый журнал мод.

Эффект не заставил себя ждать.

Агетта Коньякина не стала устраивать истерику. Она позвала Виралия на «чашку чая» и, когда он вошёл, молча бросила ему в лицо развёрнутый листок с цитатой. Её лицо было ледяной маской.

— Вы не только должник и мот, — сказала она тихо, и каждый звук был как удар тонкой иглой. — Вы ещё и хам с дурным вкусом. Вы — испорченный товар. И я не собираюсь пачкать свои салоны, принимая его. Удачи вам… объясняться с Советом. Говорят, у них вопросы. Мои салоны для вас закрыты. Навсегда.

Она повернулась к нему спиной, демонстративно позвонила в колокольчик. Это был не просто жест — это был ритуал изгнания. Виралий стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног не метафорически, а буквально: его последняя социальная опора только что сломалась с тихим, изящным хрустом.

Алфон Коньякин, услышав шум, появился в дверях. Увидев жену в гневе и бледного Виралия, он лишь развёл руками в бессильном жесте.

— Что ж, друг мой… видимо, жена не в духе. Лучше уходи.

Виралий пытался оправдаться, бормотал что-то о клевете, но Агетта лишь отвернулась, демонстративно позвав лакея: «Проводите этого господина. И проветрите комнату».

Илания, разумеется, «случайно» оказалась в холле, когда Виралий, красный от ярости и унижения, вернулся домой. Она приложила ладошку к щеке, изобразив удивление и сочувствие.

— Ой, что случилось? Ты так расстроен…

— Ничего не случилось! — рявкнул он, срываясь на ней.

— Как так? — искренне охала Илания, вживаясь в роль простодушной дурочки.

— Заткнись! — Он прошёл мимо, тяжко дыша. Но даже в его ярости мелькнула тень сомнения: почему она тут? Почему так «заботливо» спрашивает?

Через три дня пришёл первый вежливый, но неудобный запрос. Не от кредиторов. От секретаря Совета Аристократов. Молодой, безупречно одетый чиновник попросил у Виралия «для прояснения некоторых формальностей» предоставить копии документов на южное имение и подтверждение прав на сделку.

Виралий пытался блефовать, говорил о семейных делах, но чиновник лишь вежливо улыбался и повторял:

«Это формальность, барон. Без этого мы не можем считать вопрос закрытым».

Вопрос — какой? Это и было самым страшным. Никаких прямых обвинений. Только тень подозрения, лёгшая на его репутацию.

Репутация дала первую, звонкую трещину. Слухи пошли сами собой:

«У Обеана проблемы с Советом».

«Говорят, землю продал с нарушениями».

«Коньякины его выгнали, видели сами».

Виралий вернулся домой не просто раздражённым. Он был параноидально зол. Он подозревал всех: слуг, приказчиков, даже тень в углу. Его взгляд, дикий и беспокойный, цеплялся за каждую мелочь.

Он зашёл в комнату к Илании без стука. Она сидела у окна, вышивая. Испуганно вздрогнула, уронив пяльцы. Код №2: «Испуг» сработал безупречно.

Он смотрел на неё несколько секунд, и вдруг в его глазах, помимо злости, промелькнуло что-то новое — растерянность. Почти вина. Он привык видеть её страх, но этот страх теперь казался таким… чистым, детским, направленным на него как на источник угрозы. А он ведь не всегда же такой.

— Ничего, ничего, — буркнул он неожиданно сдавленно, отводя взгляд. — Сиди тут. В четверг нас пригласили на бал. Обязательный. Придётся ехать. Одевайся прилично.

Он развернулся и вышел, оставив её в недоумении. Он впервые не ударил, не оскорбил. Он отступил. Маска сработала слишком хорошо.

Но Илания не обольщалась. Бал означал публичное унижение для неё и возможность для него что-то провернуть — найти нового покровителя, договориться с кем-то. Нельзя было позволить ему быть в форме.

Она велела Латии подать ему в кабинет «особый успокаивающий чай для нервов». Но на самом деле это была многоцелевая операция.

Пока Латия заваривала чай, Илания стояла рядом и тихо, почти беззвучно, произносила не заклинание, а формулу из той самой книжки пакостей, усовершенствованную её волей.

Она представляла, и её воля, тренированная месяцами точечного контроля, не просто «желала» этого — она начинала имитировать функцию отсутствующих наноботов. Её сознание, как скальпель, рассекало реальность на слои: физический (чашка), химический (настой), биологический (его тело), нейронный (его мозг).

И в каждый слой она вносила микроскопическую коррекцию, как программист правящий код. Это была не магия в понимании этого мира. Это была прикладная метафизика, основанная на глубоком, пусть и интуитивном, понимании законов материи.

Она вложила в эти слова не просто намерение, а конкретный образ: конкретный нейрофизиологический шаблон, позаимствованный из смутных воспоминаний о медблоке арены.

Она сама отнесла чашку. Он сидел за столом, опустив голову на руки. Взглянул на неё устало. На этот раз он даже не рявкнул. В его глазах была какая-то пустота, усталость загнанного зверя. Это было даже опаснее — отчаявшийся враг непредсказуем.

Она поставила чашку перед ним с тихим стуком фарфора о дерево.

— Выпей, — сказала она с наигранной, но правдоподобной робостью. — Чтобы завтра на балу ты был в силе.

Последняя фраза была ключом. Она играла на его тщеславии и страхе опозориться. Он кивнул, почти машинально, и поднёс чашку к губам. Выпил залпом, словно это было лекарство от всего.

Илания наблюдала, как уже через минуту его взгляд стал мутным, а пальцы разжались.

Через десять минут, когда она тихо приоткрыла дверь, он уже спал, развалившись в кресле, с тихим храпом. Лицо разгладилось, стало почти беззащитным. Илания не испытывала ни жалости, ни триумфа. Она проводила тактическую оценку.