Чтение онлайн

Улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь, он закрыл глаза, опустил голову и снова покачал ею. Профессор явно представил себе Камиллу Денг в образе этакой китайской Матушки Блур [43] с ацетиленовой горелкой вместо рта, сражающейся где-нибудь на горящих баррикадах на улицах Чикаго в самый разгар молодежных волнений и протестов против войны во Вьетнаме.

Через некоторое время мистер Квот взял себя в руки и продолжил свою мысль:

— В общем, Камилла сказала мне, что вы — молодой человек, не относящийся к сексуальным меньшинствам, — тем не менее с готовностью согласились встать в ряды тех прогрессивно мыслящих студентов, которые готовы бороться за права любого человека. Более того, я обратил внимание, что вы даже держали в руках какой-то плакат, где было написано какое-то требование — я забыл, какое именно, — относительно свобод для «голубых». Что ж, это не только похвально, но и, безусловно, характеризует вас как человека, у которого луженый желудок. Теперь, по-моему, для характеристики таких людей применяют другие образы, вроде: «яйца не зря подвешены». — Он подмигнул Эдаму и ободряюще улыбнулся.

— Да, сэр, — на всякий случай ответил тот, не зная, считать ли последнюю фразу профессора вопросом, обращенным лично к нему, или просто фигурой речи. Сердце все колотилось, колотилось, колотилось, колотилось.

Мистер Квот опять на свой манер нагнул голову и посмотрел на Эдама так, будто вознамерился просверлить его взглядом насквозь.

— Ну что ж… я так понимаю, что вы, молодой человек, можете… гм… пролить свет на дело Йоханссена. Как я понял из ваших слов, вы были его куратором?

— Да, сэр.

— Хорошо… Итак, что вы можете мне сказать по этому поводу? Откуда взялся этот реферат? Это вам известно?

— Да, сэр, — сказал Эдам. — Но если вы разрешите, я начну немного издалека.

Мистер Квот сделал очередной величественный жест падишаха, который Эдам истолковал как высочайшее соизволение выслушать его доклад.

— Мы с Камиллой, — начал Эдам, — и Рэнди Гроссман — ну, тот студент, который выступал на митинге перед вами, — мы являемся членами одной неформальной группы. Мы еще называем наш кружок сенаклем — это как у Бальзака в «Утраченных иллюзиях».

На всякий случай Эдам потупил взгляд и виновато улыбнулся, словно желая показать, что он вполне отдает себе отчет в некоторой нескромности подобного сравнения. Теперь, согласно его плану, настало время предъявить стороне обвинения доказательства со стороны защиты. Свою речь он составил еще накануне, причем сидел над ней до четырех часов утра и теперь мог произнести ее наизусть, ни разу не запнувшись. Начал Эдам с того, что рассказал, как вместе с другими «Мутантами Миллениума» потратил много сил, чтобы взять под контроль университетскую «Дейли вэйв», и теперь, когда газета находилась в нужных руках, он и его соратники были решительно настроены превратить ее в подлинное орудие борьбы. Для начала они решили печатать правдивые истории о Дьюпонте, такие, например, как та статья о попечительском совете. Рассказывая о целях «Мутантов Миллениума», он старательно обошел едва ли не главный, фундаментальный постулат их программы, согласно которому закончить университет и стать после этого просто преподавателем было недостойно настоящего, подлинно просвещенного интеллектуала. Опустив такую уничижительную характеристику той деятельности, которой посвятил себя мистер Квот, Эдам перешел непосредственно к роли мутантов в идеологической борьбе прогрессивных сил университета По его словам, ни одно событие такого порядка не обходилось без их участия, будь то митинг солидарности натуралов с секс-меньшинствами или же пропагандистская работа по вовлечению студентов в активную политическую жизнь и недопущению такого позорного явления, как голосование молодежи за Республиканскую партию. Несколько минут заняло перечисление применяемых редакцией «Вэйв» методов и приемов идеологической борьбы. Затем Эдам плавно перешел к более частным, можно даже сказать, личным вопросам. Начал он с того, что его семья — эту фразу он репетировал дома с особой тщательностью: нужно было в одном предложении, не теряя связного синтаксиса, дать понять профессору, что его семья была еврейской, упомянуть прапрадедушек и прапрабабушек, погромы в Восточной Европе, страх его предков быть насильно призванными на военную службу в Польше, Эллис Айленд, Нижний Ист-Сайд, — так вот, его семья на протяжении многих поколений только и делала что боролась за прогрессивные идеалы. В какой-то момент у него в памяти всплыли воспоминания об отце, Нэте Геллине по прозвищу Мистер Конгениальность, метрдотеле, а затем хозяине «Игана», об этом еврее, который сумел втереться в доверие к ирландцам лучше любого другого еврея в Бостоне. Впрочем, эти воспоминания, плохо увязывавшиеся с борьбой за прогрессивные идеалы, лишь промелькнули и не прервали плавного течения его речи. В нужный момент он повторил, что Геллины, бывшие Гелинские, были безденежными евреями, и он оказался первым представителем этой семьи, которому удалось поступить в колледж. То, что среди его предков был Большой Нэт — нежный приемный сын Ирландии, не то вылетевший из Бостонского университета, не то сам бросивший учебу, с его точки зрения дела не меняло. Естественно, Эдам никогда не смог бы позволить себе поступить в Дьюпонт, если бы не заработанная прилежной учебой стипендия и совмещение занятий сразу с двумя работами, первой из которой была развозка пиццы и «Бицосуши» по вечерам, а второй, как уже знает мистер Квот, помощь студентам-спортсменам, занимающимся по программе спортивной кафедры. Что ж, мало-помалу рассказ Эдама приближался к кульминации. Оказывается, была у него мечта — причем мечта, которая вот-вот могла стать реальностью: стипендия Роудса. Разумеется, о том, что в разговорах мутантов упоминалась «Хитрая задница Роди», он решил умолчать. Зато включил в рассказ все, что касалось «открытых дверей» — как только эти двери станут для него открытыми, как только он переступит заветный порог, он наконец сможет посвятить свою жизнь борьбе за прогрессивные идеалы действительно на высоком уровне — на том уровне, где решаются проблемы, стоящие перед человечеством. Естественно, даже в пылу разговора у Эдама не сорвалось бы с языка ничего лишнего: ни к чему профессору Квоту, например, знать, что Эдам Геллин мечтает стать своего рода матрицей, производящей новые великие теории и концепции, оттиски с которых будут распространяться среди простых смертных своего рода дилерами, некими усредненными «интеллектуалами», например, вроде преподавателей истории в университетах…

Мистер Квот, слушая разглагольствования Эдама, то задумчиво кивал головой, то едва заметно, одними уголками губ дружелюбно улыбался. Впрочем, стоило Эдаму сбиться, как улыбка на лице профессора становилась шире, а кивки головой — энергичнее. Воодушевленный такой реакцией, Эдам немедленно собирался с мыслями и снова заливался соловьем. Когда он поведал профессору о своей мечте служить высоким идеалам и ценностям прогресса, мистер Квот закивал с еще большим энтузиазмом и даже время от времени стал во время этих кивков прикрывать глаза, словно желая полностью сконцентрироваться на таких правильных и в то же время так искренне произнесенных словах.

Когда Эдам перестал говорить, мистер Квот еще некоторое время покивал, а потом сказал:

— Что ж, надеюсь, вы получите своего Роудса. Судя по всему, что я услышал, учитесь вы хорошо, работаете напряженно, и мне остается только пожелать вам успеха. — Пауза. — Теперь, как я понимаю, ваш рассказ должен подвести нас к истории с мистером Йоханссеном и его рефератом. — Договорив, он опять склонил голову набок и выжидающе уставился на Эдама.

Тот сделал глубокий вдох и задумался. Вот он — тот пограничный момент, после которого пути назад уже не будет. Нужно либо отступить, либо шагнуть на незнакомую территорию и идти наугад. Какой вариант опаснее? Если он отступит, это будет означать согласие со стратегией Бастера Рота. Но ведь Бастер Рот ему вовсе не друг. Что стоит Бастеру Роту ради спасения Джоджо принести в жертву Эдама, как агнца на заклание? Да ничего не стоит. Эдам совершенно не знал его, по сути даже не был с ним знаком, хотя в техническом смысле работал на него в течение двух лет. Они с тренером — совершенно разные люди. Мистер Квот — совсем другое дело. Каков бы тот ни был, но, поговорив с ним буквально полчаса, Эдам почувствовал родную душу, словно встретил земляка, соотечественника. Он почувствовал… нет, даже не почувствовал, а ощутил уверенность… в том, что мистер Квот ни при каких обстоятельствах не станет наезжать на него… Что будет при этом с Джоджо? Ну, специально Эдам об этом не думал… но ведь логично было бы предположить, что если мистер Квот прекратит свою активность в этом направлении против одного из них… то дело можно будет считать закрытым для обоих… Это неведение… неизвестность… этот дамоклов меч, постоянно висящий над головой… все это было просто невыносимо… и вот, раз у него появилась такая возможность… пока в памяти мистера Квота не стерлись воспоминания о его героическом участии в митинге… Все! Отступать смысла нет, надо перейти этот Рубикон.

— Мистер Квот, — начал он… Пауза… — я должен вам сказать… нет, давайте по-другому. Говоря это, я всецело вверяю вам свою судьбу. Мне остается уповать лишь на ваше милосердие. Иначе я не представляю… в общем, я просто не смогу решиться на это признание. — Эдам бросил на мистера Квота взгляд, вопрошающий о том, может ли он рассчитывать хотя бы во время разговора на иммунитет от обвинений. Мистер Квот продолжал кивать, как и прежде, но на этот раз в уголках его губ улыбки не было. — Когда спортивная кафедра наняла меня и я подписал с ними договор, — продолжал Эдам, — они выдали мне… ну, не то чтобы брошюру, а так, памятку с основными правилами и направлениями работы куратора со своими подопечными. Были там указаны и границы допустимого участия куратора в учебном процессе спортсмена и так далее. Все было написано предельно корректно. Но вы сами понимаете — написать можно все что угодно. Но постоянно, день за днем мне капали на мозги, пока я наконец не уяснил скрытый смысл настоящих, неписаных правил: забыть то, что написано в официальных бумагах, и делать для спортсменов все, что им понадобится, потому что вся программа их участия в соревнованиях привязана к академической успеваемости. Они всегда говорили об этой «программе» и меня просто этим достали.

Мистер Квот продолжал ободряюще кивать головой, и Эдам постепенно перешел от общих слов к конкретной, столь неудачно сложившейся для него ситуации… вспомнил он и общежитие Крауниншилд, и неофициальное «крыло-люкс» для баскетболистов на пятом этаже… и наконец рассказал, как однажды Джоджо позвонил ему без пяти двенадцать ночи — той самой ночи…

— Мистер Квот, я не собираюсь от вас ничего утаивать, — сказал Эдам. — Я расскажу все так, как было. Я… вручаю вам свою судьбу.

Сердце его колотилось еще сильнее, чем раньше. Он не был уверен, что произнес последние фразы именно так, как нужно: драматически-неотразимо, а не драматически-напыщенно. Однако эти фразы прозвучали, и мистер Квот улыбнулся широкой, ободряющей, прямо-таки отеческой улыбкой и опять покивал головой.

Воодушевленный такой реакцией, Эдам продолжал.

Он рассказал все, утаив лишь одну маленькую деталь: он не стал рассказывать, что Джоджо со своим соседом по комнате так и остались сидеть в своем люксе, играя в «Беспечного ездока» на «Плей Стейшн-3», в то время как он вынужден был всю ночь проторчать в библиотеке, работая до упора над сложной темой. Умолчав об этом, он посчитал, что достаточно благородно поступил с Джоджо.

Ночь, проведенную в библиотеке, Эдам с удовольствием описал во всех подробностях. Образно он назвал эти часы соревнованием Времени… и Интеллекта… Не забыл он упомянуть также и о том, что по ходу работы восхищался сложностью и одновременно многогранностью поставленной задачи. Писать реферат на такую интересную тему, по словам Эдама, было для него одно удовольствие, и единственное, о чем он жалел, так это, что из-за недостатка времени не успел ознакомиться со всеми источниками, указанными в списке рекомендованной литературы. Поведал Эдам и о той грустной иронии, с которой взирал под утро на результат своих трудов: надо же было такому случиться, что он всего за ночь, пусть и поверхностно (увы, действительно поверхностно, этого он просто не мог не признать, учитывая, как мало у него было времени), в общих чертах описал, как сильно могут влиять на ход мировой истории личностные особенности, психологические свойства одного отдельно взятого человека, впрочем, человека неординарного, ибо король Георг III был потрясающей, очень значительной фигурой, во многом определившей лицо своего времени… в общем, надо же было такому случиться, что Эдам погрузился в интереснейшую область исторических знаний ради того, чтобы спасти от неминуемой двойки какого-то студента-спортсмена. Мистер Квот все продолжал кивать головой — не то как восточный вельможа, не то как суровый, но справедливый отец. Под этот монотонный аккомпанемент Эдам вышел на финишную прямую своего выступления: мрачным, упавшим голосом он поведал о том, как ровно в половине девятого утра подсунул реферат под дверь комнаты Джоджо, а затем вернулся в свою бедную квартирку в Городе Бога, рухнул на кровать и проспал двенадцать часов кряду.

Закончив повествование, он устремил на мистера Квота просительный, молящий о пощаде взгляд.

Мистер Квот по-прежнему сидел, откинувшись на спинку вращающегося кресла, и все так же задумчиво продолжал кивать головой. Затем он провел пальцем по подбородку и бороде и зачем-то также прихватил обе губы большим и указательным пальцем, словно сжимал в них курительную трубку. Преподаватель сидел и обдумывал сообщение Эдама, казалось, целую вечность. Затянувшееся молчание породило в пребывавшем в немыслимом напряжении мозгу Эдама звуковую галлюцинацию. Ему показалось, будто внутричерепное давление в его голове повысилось настолько, что не то из ушей, не то из ноздрей, не то еще откуда-то у него стали вырываться тонкие струйки перегретого пара — как из стеклянного электрочайника в последний момент перед тем, как он засвистит, и это реально не существующее, но вполне ощутимое Эдамом посвистывание пара сводило его с ума. Не сказав ни слова, мистер Квот, встал с кресла, выбрался из-за стола и стал неторопливо перемещать свое увесистое тело взад-вперед по диагонали кабинета. При этом он по-прежнему за неимением трубки подпирал ладонью подбородок. Он ходил из угла в угол, даже ни разу не взглянув на Эдама. В свою очередь, Эдам не отрывал глаз от лица мистера Квота, за исключением, естественно, тех секунд, когда тот поворачивался к нему спиной. В эти мгновения ему приходилось довольствоваться созерцанием абсолютно лысого, заплывшего жиром профессорского затылка.

В конце концов мистер Квот подошел к столу, остановился и посмотрел прямо на Эдама. Тот уже вообще не был уверен, что его сердце продолжает биться в пределах грудной клетки. Воображаемый, но такой реальный для него свист пара, вырывающегося из его черепа, заглушал все звуки окружающего мира. С благоговейным ужасом молодой человек смотрел на «великого и ужасного, всемилостивого и всемогущего» — на того человека, от которого зависела его судьба. «Великий и ужасный, всемилостивый и всемогущий» — без устали насвистывал вырывающийся из черепа пар.