Чтение онлайн

Но, как выяснилось, у остальных были другие планы на этот счет. Джулиан осведомился:

— Слушайте, а как вы думаете, искать-то вас не будут?

Вэнс встал и прошел к дверям, крайне недовольный происходящим. На пороге он остановился и без тени улыбки на лице сказал Хойту:

— Ну давай еще об этом потреплемся. — Он указал на телевизор и добавил: — Давай пригласим журналистов, пускай про тебя передачу сделают. Пусть вся страна узнает про своего героя хренова. — С этими словами он развернулся и вышел в галерею.

Хойт помолчал, подумал, а потом сказал Джулиану, мысленно обращаясь при этом к Вэнсу:

— Да никого они искать не будут. Для них еще важнее, чем для нас, чтобы это хреново дело поскорей забылось и чтоб наружу ничего не выплыло. Посуди сам: устроить гадость кому угодно здесь, в Дьюпонте — это уже само по себе большой риск. Вот пронюхают журналюги, что случилось, — и что они расскажут своим зрителям? Хренов губернатор затащил в лес молоденькую девчонку, чтобы она сделала ему минет. Этой Сайри лет девятнадцать-двадцать, а ему уже пятьдесят с хреном, и он, между прочим, губернатор этой долбаной Калифорнии. Она — маленькая блондиночка-студенточка, а он — большая шишка, чуть ли не кандидат в президенты, и притом вдвое, да нет, почти втрое старше нее. Вот это действительно мерзко, — повторил он столь удачно обыгранное сегодня слово.

Однокурсники смотрели на Хойта широко раскрыв глаза Хойт с Вэнсом больше не были мальчишками, как все остальные. Они прошли обряд инициации: стали взрослыми мужчинами, поучаствовав в самой настоящей драке не с кем-нибудь, а с профессиональным громилой. Они попали без всякой подготовки на ринг, где проводились бои без правил, и, оказавшись там, не струсили, не облажались, а победили.

Хойт отвернулся и уставился немигающим взглядом в экран телевизора всем своим видом давая понять, что считает разговор на эту тему оконченным. Нет, на самом деле он не слишком опасался каких-либо последствий. Красноречивое молчание, чередующееся с воспоминаниями о происшествии, работало на его имидж гораздо эффективнее, чем бесконечная пустая болтовня на эту тему. На этот раз прием сработал безотказно. В библиотеке воцарилась тишина. Все молчали. Слышно было, как из гостиной доносятся веселые возгласы играющих в четвертаки и как надрываются на террасе динамики, изрыгающие оглушительные вопли группы «Сворм».

На экране тем временем журналист «Спорт-Центра» брал интервью у какого-то бывшего тренера профессиональной лиги. Тренер был уже в возрасте, и при каждом повороте головы его бычья шея покрывалась густой сетью морщин и складок. Он объяснял новое «ударное» построение команды Алабамы. На экране возникло схематическое изображение игрового поля, по которому заметались белые линии, наглядно демонстрируя, как вот этот парень блокирует того парня, а тот парень блокирует вон того, и тогда можно прорваться в дыру вот здесь… Сначала Хойт еще пытался сосредоточиться и разобраться во всех этих тактических хитростях. Только этот старый пень забыл сказать, что во-он тот парень, блокирующий вот этого, должен быть размерами и весом с Бобо Болкера, потому что вот этот, которого он блокирует, содержит в себе не меньше трех сотен фунтов накачанных горилловым тестостероном, практически генетически модифицированных кибермускулов. Не накачайся защитник всяким хреновым гормональным дерьмом — и быть ему просто еще одним мешком костей на пути нападающего… Не прошло и полминуты, как Хойт, продолжая пялиться в телевизор, мысленно уже отключился от того, что происходило на экране. Думал он совершенно о другом: его опять посетила мысль, показавшаяся в тот момент очень важной, почти гениальной.

Вот бы повторить заново все то, что случилось тогда в Роще… А еще лучше было бы снять все это на видео… Эх, жаль, что уже ничего не получится… Да ведь каждый в братстве Сейнт-Рей просто должен увидеть пусть не эту драку, но что-нибудь подобное — обязательно. И вообще, пусть все ребята пораскинут мозгами насчет того, что для них означает это мелкое и незначительное происшествие. Дело ведь не только в них с Вэнсом. Не только в том, что они стали героями нашего времени. Речь о чем-то куда более серьезном. Дело касается духа, самой сути настоящего студенческого братства, такого как Сейнт-Рей, и здесь важно не только то, что они с Вэнсом дрались плечом к плечу… То есть это, конечно, важно, но нужно подходить к делу шире… Неясная, смутная концепция стала постепенно формулироваться в каких-то конкретных выводах. Все студенческие братства и клубы создавались с целью помочь формировать личность студента, делать его настоящим мужчиной. Собрать бы сейчас всех наших, подумал Хойт, ну, всех, кто живет в общежитии, и поговорить с ними об этом. Пусть парни подумают и обсудят то, что им покажется важным. Хрен там, ничего не получится. Да и ребята засмеют. Кроме того, он испытывал некоторые сомнения по поводу своих ораторских способностей. Произнести вдохновляющую пафосную речь — вряд ли такое получится с первого раза, без тренировки. А Хойт ничего подобного никогда не пробовал. Его сильными сторонами были чувство юмора, умение иронизировать над всем и вся, старательно разыгрываемое безразличие к происходящему и умение балансировать в своих шутках на грани соленого юмора и откровенной похабщины. В общем, его стиль — это стиль «Зверинец». Преподаватели английской литературы только и знали, что разглагольствовать о Сэлинджере: ах, «Над пропастью во ржи»! Да этот Холден Колфилд просто нытик и неврастеник. И вообще устарело это все. Для поколения Хойта актуален кинофильм «Зверинец». Сам Хойт смотрел этот фильм, наверное, раз десять… Чего стоит только сцена, когда Белуши хлещет себя по щекам и приговаривает: «Какое же я дерьмо»… Просто класс… а ведь есть еще «Тупой и еще тупее», «Свингеры», «Томми-бой», «Обычные подозреваемые», «Старая школа»… Ну, нравились ему эти фильмы. Хойт хохотал до упаду… правда ведь смешно, круто… остается только выяснить, заметил ли хоть кто-то еще из здешних обитателей серьезную сторону этих комедий? То, что делает их по-настоящему важными и значительными? Наверняка нет. Как же, разбежался, заметят они. А ведь речь в них идет о том, как остаться мужчиной в век нытиков и хлюпиков. Так вот, настоящее студенческое братство, такое как Сейнт-Рей, и создавалось ведь для того, чтобы выковать из молодого парня настоящего мужика, который будет разительно отличаться от типичного современного американского студента — вялого и безвольного размазни. Сейнт-Рей — вроде кредитки «Мастеркард», он дает тебе карт-бланш, чтобы заявить о себе, проявить себя — ох и нравилась Хойту эта метафора. Конечно, во взрослой жизни нельзя будет существовать так, как здесь, под прикрытием братства, нельзя ради хохмы нарушать все писаные и неписаные правила. Все эти студенческие выходки, все неповиновение и непослушание — это лишь тренировка для будущих серьезных свершений. Здесь, в Сейнт-Рее, можно научиться, по крайней мере, одному — почти все люди, сталкиваясь с крутыми, закаленными парнями, не позволяющими на себя наезжать, теряются и уступают инициативу, не зная, как себя вести. Усвоить это в состоянии каждый член братства — если, конечно, не считать ошибок природы вроде Ай-Пи. В чем, например, состоит главный урок той драки в Роще? Хойт закрыл глаза и в мельчайших подробностях с удовольствием вспомнил все, что тогда случилось, даже незначительные детали… Вот этот накачанный боров-телохранитель (Хойт прямо-таки видел перед собой его шею шире головы) хватает его сзади за плечо — совершенно неожиданно — и говорит голосом, не предвещающим ничего хорошего: «Чем это вы, пидоры, тут занимаетесь?» Девяносто девять из ста студентов колледжей, оказавшись в такой передряге: а) испугались бы при виде нависшей над ними кабаньей туши; и б) постарались бы умилостивить это враждебное божество, пытаясь подыскать правильный ответ на понятый буквально вопрос: «Да мы это… мы вообще ничего такого…» Он же, Хойт Торп, в отличие от девяноста девяти других студентов взял да и сказал: «Чем занимаемся? Да смотрим, как делают минет какому-то мудаку с обезьяньей рожей — вот чем мы занимаемся!» Вот уж чего этот накачанный, но тупой и до крайности примитивный сукин сын не ожидал услышать. У него в башке что-то перемкнуло — маленький мозг просто не справился со столь неожиданной информацией. Вместо того, чтобы подумать, этот кретин включил аварийный режим, в котором его тело могло действовать автономно, без участия головы. Естественно, разнообразием схем и моделей эти действия не отличались. Замах, удар со всей силы и… промах, поражение, неудача Контрвопрос «Чем занимаемся?», да еще в сочетании с яркой характеристикой, данной наглым тоном его шефу: «Мудак с обезьяньей рожей», — ответной реакции в программе, заложенной в башку охранника с такой же обезьяньей рожей, предусмотрено не было. Другое дело, что и Хойт не специально все это придумал. У него и времени-то не было думать. Он просто ответил на внешний раздражитель на уровне условного рефлекса, и это оказалось совершенно правильным. Все произошло мгновенно, словно он выстрелил от бедра, не целясь, и при этом попал в десятку. Победа была одержана благодаря тому, что он действовал в кризисной ситуации повинуясь инстинкту — «не дать на себя наехать»… Интуиция подсказала единственно верное решение. В голове Хойта постепенно складывалась вполне логичная схема… Ведь если присмотреться, то в университете на членов студенческих братств только и делали что наезжали — и администрация, вечно упрекавшая их за слишком усердное употребление алкоголя, травы, кокаина, «экстази»… а тут еще всякие придурки-отличники, подающие надежды аспиранты, преподы, разные меньшинства — панки, металлисты, гомики, лесбиянки, бисексуалы, садомазохисты, черные, латиносы, индейцы (или индусы? — хрен их разберет) — одни из Индии, другие из резерваций, в общем, все эти извращенцы и нацмены, обвинявшие таких, как Хойт, в расизме, сексизме, классовом снобизме — это еще что за хрень такая? — шовинизме, антисемитизме, ультраправых настроениях, гомофобии… Да уж, крепко укоренилась в этом университете терпимость по отношению к разным козлам и уродам… Главная мысль все более четко и осязаемо вырисовывалась в мозгу Хойта… Он даже позволил себе развить эту концепцию… Вот случись Америке снова вступить в войну, причем не в какую-нибудь там «полицейскую акцию» на другом конце света, а в настоящую войну, от которой будет зависеть судьба страны, — и где тогда, спрашивается, взять нужное количество настоящих офицеров, кроме тех парней, которые в военных академиях учатся? Кто придет на помощь кадровым военным? Только ребята из студенческих братств. Они единственные в стране образованные представители мужского пола, не переставшие думать и поступать… как настоящие мужики. Кто еще, кроме них…

Неизвестно, до чего еще додумался бы Хойт, но его размышления были прерваны самым бесцеремонным образом. Из галереи в библиотеку вошел парень по имени Хедлок Миллз — для своих просто Хеди, что было уменьшительным от Хедлок. [7] Церемонно поклонившись, он, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, сообщил:

— Хойт, одна дама, я бы сказал — очаровательная молодая леди — желает видеть вас.

Хойт поднялся с кресла, водрузил пустую пивную банку на ореховый стеллаж и, поддерживая игру, сказал:

— Прошу прощения, господа, долг гостеприимства обязывает меня покинуть вас, — после чего вышел из комнаты. Впрочем, несколько секунд спустя он вновь появился на пороге, ведя за собой хорошенькую невысокую брюнетку в топике, больше похожем на лошадиный недоуздок, шортах и шлепанцах.

Обернувшись к девушке и положив руку ей на плечо, Хойт проговорил:

— Пожалуйста, поздоровайся с моими друзьями… и вы, ребята… ну, типа того… познакомьтесь.

Девушка шагнула вперед и, помахав ручкой, сказала: «Привет!» Улыбка делала ее еще симпатичней.

Ребята ответили улыбками — очень любезными, как и подобает истинным джентльменам, в гостиной на несколько голосов прозвучало «Привет!» и даже «Добро пожаловать!» — лично от качка Джулиана. После этого Хойт сказал:

— Ну пока, ребята, увидимся. — Не снимая руки с плеча девушки, он развернул подружку и направился вместе с ней в сторону лестницы.

Некоторое время оставшиеся в гостиной парни многозначительно переглядывались. Потом Бу нарушил молчание; негромко, едва перекрывая голос комментатора «Спорт-Центра», он заметил:

— Это она. Ну, та самая девчонка, которая была у Хойта вчера ночью. Нет, ну ни хрена себе! Знаете что? Он ведь до сих пор понятия не имеет, как эту козу зовут!

Шарлотта переводила взгляд с преподавателя, доктора Левина, на окна, оттуда на потолок, снова на окна и обратно на доктора Левина. Шла уже вторая неделя занятий, а загадки и противоречия жизни в Дьюпонте продолжали сыпаться на нее непрерывным потоком. Шарлотта уже смирилась с неизбежностью постоянных открытий и потрясений. Она поняла, что там, за высокой стеной Голубых гор, она жила, как куколка в коконе — совершенно иначе, чем живет большинство ее сверстников. Горный хребет стеной закрывал ее от сложностей и… странностей жизни в большом мире. Очень многое, происходившее здесь, в университете, Шарлотта продолжала воспринимать с большим удивлением и настороженностью.

Аудитория представляла собой просторную угловую комнату с двумя высокими окнами в готическом стиле и с витражными стеклами. Витражи были дробными, фрагментарными, на их площади уместилось огромное количество изображений каких-то святых, рыцарей и прочих персонажей, в которых можно было узнать героев старинных книг. Спроси ее кто-нибудь об этом, и Шарлотта сказала бы, что вон те двое сошли со страниц «Кентерберийских рассказов», а вот этот рыцарь… там наверху… больше всего похож на Дон Кихота верхом на верном Росинанте… Несмотря на всю роскошь окон, потолок привлекал, пожалуй, еще больше внимания. Он находился ужасно высоко над головами студентов и преподавателей. Шарлотта даже и представить себе раньше не могла, что подобное возможно в аудитории. Поверхность потолка в пяти или шести местах разделялась темными деревянными арками. В тех местах, где торцы балок упирались в стену, находились капители слегка выдававшихся из стен полуколонн. Они представляли собой вырезанные из дерева маски — довольно потешные физиономии, с преувеличенным усердием косившиеся на раскрытые деревянные книги, помещенные по воле фантазии резчика прямо у них под подбородками.

Такая роскошь резко контрастировала с обликом ведущего занятия доктора Левина. На прошлой неделе, впервые придя в класс, доктор Левин был облачен во фланелевую рубашку и простые брюки — ничего особенного, рубашка как рубашка, даже с длинными рукавами, и брюки как брюки — нормальной длины. Сегодня же утром он вырядился в рубашку с коротким рукавом, с точки зрения Шарлотты, чрезмерно выставлявшую напоказ его тощие волосатые руки, а также в джинсовые шорты, демонстрировавшие значительную часть еще более волосатых и к тому же заметно кривоватых ног. В общем, преподаватель выглядел как семилетний мальчик, который по мановению волшебной палочки внезапно стал взрослым и даже старым; по ходу этого превращения он вытянулся в длину, голова его облысела, зато все остальные части тела изрядно обросли даже не волосами, а чем-то вроде негустой шерсти. И вот теперь этот семилетний старичок, водрузив себе на нос очки с толстыми, как два кубика льда, стеклами, обращался к слушавшим его как минимум трем десяткам студентов Дьюпонтского университета.