Чтение онлайн

— О какой еще хрени, Вэнс?

— Сам знаешь, какую хрень я имею в виду. Хрень губернатора Калифорнии. Думаешь, все это до хрена смешно? А я вот не думаю. Смотри, как бы нам обоим не охренеть от этого. И знаешь, почему?

«Да знаю я, старина Вэнсерман, — подумал про себя Хойт. — Чего ж тут не знать-то. Ты просто в штаны наложил со страху, вот и все». Выжидая, пока Вэнс наконец заткнется, Хойт задумался…

…Задумался о чем-то очень важном. «Твари дрожащие и право имеющие…» Все как в раннем европейском Средневековье. Этот курс читал им старенький, весь сморщенный еврей по фамилии Кроун — по крайней мере, Хойт считал, что так его зовут. У этого профессора был на редкость монотонный и заунывный голос, под который засыпали даже самые прилежные отличники. Но было у Кроуна одно невероятно ценное с точки зрения большинства студентов качество: получить у него зачет не составляло никакого труда Хойт не настраивался на серьезное отношение к его лекциям, но сам немало удивился, когда эти лекции поразили его воображение. Парень, сам того не желая, испытал то чувство, против которого всегда старательно боролись цинично настроенные члены братства Сейнт-Рей: это было чувство, выражаемое простым коротким восклицанием: «Вот это да!» Оказывается, в раннем Средневековье, если верить старому Кроуну, в обществе существовало всего три типа людей: воины, духовенство и рабы. Так было везде — в Китае, Аравии, Марокко, Англии — повсюду. В девяносто девяти случаях из ста человек, становившийся вождем того или иного народа, принадлежал к классу или касте воинов и проводил большую часть жизни в походах и сражениях. В последнем, сотом случае этот человек был высшим представителем местной религии. Например, Мохаммед был одновременно воином и высшим духовным лицом. Примерно то же самое можно сказать и о Жанне д'Арк. Вся остальная масса населения принадлежала к той или иной категории рабов, как бы их при этом ни называли: крепостными, вольноотпущенниками, пусть даже формально свободными землепашцами… Сюда же относились всякого рода артисты, поэты и музыканты, которые в те времена и существовали-то лишь потому, что воинам нужно же было как-то развлекаться. В Библии, если верить старине Кроуну, подробно описывается судьба царя Давида, который родился рабом, но вышел на поединок с филистимлянским чемпионом по индивидуальной борьбе — Голиафом. Когда Давид, вопреки всеобщим ожиданиям, победил своего противника-гиганта, он стал величайшим воином Израиля. Он оказался при дворе царя Саула, а когда старый правитель умер, сам взошел на трон, обойдя при этом Ионафана — родного сына Саула.

Хойту нравилась эта история — судьба простого парня, ставшего царем. Сам он в общем-то стремился к тому же. Его отец Джордж Торп был…

— …Нанимают целую кодлу отморозков, чтобы запугать свидетелей…

«Отморозки. Скажешь тоже, старина Вэнс». Он ведь уже который раз говорит об этом и сам старательно, как те загадочные отморозки, пытается запугать Хойта.

— Да кто они такие — эти отморозки? — спросил он, не то чтобы на самом деле сгорая от желания это узнать, но лишь для того, чтобы продемонстрировать Вэнсу, что он его внимательно слушает.

— Это итальянские мафиози так говорят, — пояснил Вэнс. — Ну, качки такие… их еще быками называют… совсем отмороженные…

Отмороженные. «Эх, Вэнсерман, дал бы ты мне хоть слово сказать, — вздохнул про себя Хойт. — Папаша мой твоих отморозков быстро бы пообломал и на завтрак съел». В памяти Хойта Джордж Торп остался видным красивым мужчиной с коротко, по-армейски стриженными густыми темными волосами, волевым подбородком и квадратной челюстью. Да, его старик любил, когда люди замечали, что он «похож на Кэри Гранта». Говорил он с характерным нью-йоркским акцентом — слегка гнусавым и квакающим, выдававшим как минимум несколько лет, проведенных в хорошей школе-интернате. Вообще во всем, что касалось подробностей биографии отца Хойта, его близким и друзьям приходилось в основном пользоваться косвенными догадками и опираться на отдельные, чаще всего довольно завуалированные намеки. Время от времени отец давал понять, что провел свою молодость в Принстоне (как в свое время и его отец), а также тонко намекал на то, что имел самое прямое отношение к силам спецназа, воевавшим во Вьетнаме, где не раз и не два видел, как несется в его сторону со скоростью в пять раз быстрее звука вереница пуль из вражеского АК-47. По словам отца, они чем-то напоминали зеленых пчел. К сожалению, на этом его рассказы о Вьетнаме обычно обрывались. Что поделать, принадлежность к элите элит, к отряду «Дельта», требовала от отца держать язык за зубами. Ни в какие детали участия в спецоперациях с отрядом «Дельта» он своих близких не посвящал. Более того, если подойти к делу с формальной точки зрения, то он никогда и не говорил родным о том, что служил в этом отряде, — настолько его служба была элитной и, само собой, секретной. Благодаря некоторой загадочности выстроенного им собственного образа и не без помощи благородно звучащего нью-йоркского акцента Джордж Торп сумел стать членом клуба «Брук». В те времена это был едва ли не самый замкнутый, осторожный в членской политике великосветский клуб Нью-Йорка. Водрузив эмблему «Брука» на свой геральдический герб, отец без труда смог стать членом еще четырех старинных и закрытых клубов, в которых состояли весьма обеспеченные и влиятельные люди. Создав себе таким образом серьезную положительную репутацию, отец Хойта стал обрабатывать клубную братию на предмет того, чтобы вложить деньги в основанные им один за другим три перспективных хедж-фонда, проводивших стратегию продажи краткосрочных корпоративных ценных бумаг. Это было во времена бума таких бумаг на Уолл-стрит в 80-е годы. К концу восьмидесятых отец почему-то сменил свое официальное имя Джордж Б. Торп на Армистид Дж. Торп. Хотя Хойту было тогда всего восемь, это показалось ему странным, но папа с мамой объяснили ребенку, что Армистид — это девичья фамилия папиной мамы, то есть бабушки Хойта, которую папа очень любит. В общем, Хойт заглотил эту наживку.

Мать Хойта, в девичестве Пегги Спрингс, симпатичная, хотя и не слишком яркая брюнетка, представляла собой классический пример того типа женщины, которую можно назвать подопытным кроликом: муж просто вил из нее веревки. У нее был диплом экономического факультета, полученный в университете Южного Иллинойса, а кроме того, еще в молодости она получила лицензию на независимую бухгалтерскую деятельность. Естественно, мать и вела все финансовые дела как Джорджа Б. Торпа, так и Армистида Дж. Торпа.

Она безропотно выслушивала все истории отца, которые накапливались, громоздились одна на другую до такой степени, что время от времени вся эта пирамида просто рушилась под собственной тяжестью. Более того, этот робкий Кролик Пегги добровольно запер себя в четырех стенах, в то время как ее супруг проводил большую часть времени вне дома под предлогом того, что ему нужно ловить «жирную рыбу» — потенциальных инвесторов — и прикармливать их обедами и ужинами в своих клубах.

Хойт всегда старался исходить из предположения, что изначально отец не собирался никого обманывать. Впрочем, ближе к концу карьеры Торпа-старшего в качестве инвестора даже его сыну стало ясно, что всё новые и новые фонды, которые отец открывал на свое имя, создавались лишь с целью привлечь средства для того, чтобы рассчитаться с людьми, вложившими деньги в его предыдущие проекты. Эти инвесторы начинали выражать свое недовольство отцом Хойта все более настойчиво и даже грозились подать на него в суд. Среди его жертв была даже кассирша-операционистка одного банка — двадцатичетырехлетняя девушка-эстонка, выросшая и закончившая школу где-то на острове под названием Вайнелхэвн, близ побережья штата Мэн. Это была доверчивая маленькая блондинка, с которой отец любил заигрывать, пока она оформляла его документы. Все свои сбережения, а именно долговую расписку Государственного казначейства на двадцать тысяч долларов, которую родители — ночной сторож и больничная санитарка — подарили ей ко дню совершеннолетия, девушка вложила в очередной хедж-фонд Торпа, занимавшийся страхованием перепродажи краткосрочных фьючерсов. Звучала эта формулировка весьма заумно, но при этом действовала на многих не слишком сведущих в экономике людей безотказно. Чтобы пояснить, чем именно занимается этот фонд, отец Хойта воспользовался еще более мудреными формулировками, сообщив бедной девушке, что ее деньги вложены в операции по «хедж-страхованию, проводимому относительно хедж-сделок, что является вдвойне выгодным благодаря удачному использованию увеличивающего коэффициента „набегающей волны“…» Надо же было такое завернуть! Отец велел Пегги распечатать все необходимые бланки, проект контракта и состряпать из готовых текстов рекламно-информационный бюллетень нового «фонда». Столь же стремительно был открыт и отдельный банковский счет, на который и были переведены полученные по казначейскому чеку деньги. Хойт запомнил эту историю как одну из последних отчаянных попыток спасти положение перед тем, как карточный домик дутых фондов рухнул окончательно и бесповоротно.

В то время Хойт с родителями жил в доме, который первоначально построил для себя один старый актер — звезда вестернов Билл Харт. Этот дом находился в районе Белл-Хэвн в Гринвиче, штат Коннектикут, неподалеку от Лонг-Айленд-Саунд. Джордж Торп счел правильным исчезнуть, как он выразился, «на некоторое время», пока, мол, все не утрясется. Давно уже заподозрив небескорыстный интерес обманутых вкладчиков и кредиторов к своему имуществу, он благоразумно переписал дом на имя безответной Пегги. Теперь, когда дела пошли совсем плохо, он вдруг вознамерился вернуть себе право собственности на недвижимость семьи: по всей видимости, чтобы попытаться оттянуть окончательный крах своей финансовой пирамиды. Едва ли не впервые в жизни у матери Хойта хватило не только ума, но и неизвестно откуда взявшегося упрямства, чтобы не пойти на поводу у мужа и отстоять свое право владения домом. Она уперлась и ни за что не желала отступать. Уверенности ей добавляло знание финансового положения мужа от первого до последнего доллара. Пегги прекрасно понимала, что «утрясется» все это дело далеко не так быстро, как хотелось бы Торпу. В один прекрасный день — Хойт и сейчас помнил, что это было утро четверга, — отец небрежным тоном («Я-разве-тебе-не-говорил?») сообщил, что в выходные на Си-Айленде, штат Джорджия, должна состояться какая-то конференция по текущему состоянию рынка недвижимости. После обеда отец упаковал два солидных чемодана и уехал в аэропорт Ла Гуардия. Больше они его никогда не видели. Банкиры, страховые компании и инвесторы набросились на Пегти. Вскоре они убедились, что добиться чего-либо от этой внешне уступчивой и безвольной женщины чрезвычайно трудно. Она только невинно и чуть загадочно улыбалась и в итоге сумела-таки отстоять дом, на который жадно разевали рты многие кредиторы. Мать устроилась бухгалтером в отделение компании «Стэнли Тул» неподалеку от Стэмфорда, и ее честно заработанных денег вполне хватало на то, чтобы вносить залоговые платежи за дом. Тем не менее Хойту пришлось распрощаться с дорогой и престижной школой Гринвич-Каунтри.

Пытаясь хоть как-то уладить дела мужа, Пегги позвонила в архив Принстонского университета, чтобы получить необходимую информацию о нем, но в базе данных, к ее удивлению, не оказалось ни его имени, ни имени его отца — Лайнуса Торпа Точно таким же образом дело обстояло и в военных инстанциях — нигде, абсолютно нигде не нашли ни единого упоминания о капитане Джордже Торпе.

Зато Пегги обнаружила в доме тайник с целой коробкой писем сугубо интимного характера, написанных разными женщинами и адресованных Джорджу Торнтону, Джорджу Тарлоу, а также Джорджу Торстену.

В общем, Пегги так и не удалось отыскать ни единого документального подтверждения того факта, что ее муж был тем, за кого себя выдавал, а в сущности, и ни единого подтверждения, что он вообще существовал на этом свете. Хойт, которому к тому времени едва исполнилось шестнадцать, отверг для себя все сомнения и по-своему истолковал эту таинственность. Для него старик оставался — просто не мог не оставаться — мужественным и крутым героем-военным. Кто же будет выдавать архивные справки о человеке, который служит в спецназе, тем более в отряде «Дельта». Разбежалась мама, так ей и сообщили всю секретную информацию. Скорее всего, сведения о таких людях вообще не хранят ни в каких архивах, а попросту уничтожают.

В свое время, когда Хойт перешел из начальной школы в среднюю (это было еще в Гринвич-Каунтри), он был низкорослым, щуплым мальчишкой, которого избрали мишенью и жертвой двое переростков классом старше него. Больше всего им нравилось поймать Хойта и запереть его в кладовке уборщицы — в дальнем конце самого пустынного коридора школы. Ему подолгу приходилось кричать и барабанить в дверь, чтобы привлечь хоть чье-нибудь внимание. Не раз и не два мальчик пропускал из-за этого уроки, что даже начало сказываться на его успеваемости. Естественно, о том, чтобы рассказать учителям, почему так происходит, не могло быть и речи. В этом возрасте слово «ябеда» в мальчишеском лексиконе заменяется другим — «стукач». Суть дела от этого не меняется: более тяжкого обвинения, чем стукачество, выдвинуть против подростка невозможно. После трех недель издевательств Хойт не выдержал и рассказал маме, взяв с нее честное слово, что она ничего не скажет отцу. Само собой, Пегги первым делом все рассказала мужу. Отец улыбнулся Хойту мрачной ухмылкой закаленного во вьетнамских джунглях ветерана, бросил в его сторону грозный взгляд («найти и немедленно уничтожить противника») и совершенно спокойно заявил, что завтра же зайдет в школу и хорошенько потрясет директора на предмет того, что за хрень творится в его учебном заведении. Он так и сказал — «хрень». Дело в том, что Джордж считал необходимым вырастить из сына настоящего мужчину и предпочитал, чтобы тот узнавал многое о взрослой мужской жизни от отца, а не из сомнительных источников. Так и получилось, что многие ругательства и вульгарные выражения Хойт впервые услышал не на улице, а в собственном доме.

Пожаловаться директору? Боже ты мой, да ни за что! Пасть ниже того, кто стучит учителям, может только ничтожество, позволяющее мамочке с папочкой стать стукачами, хлопочущими за любимого сыночка.

«Ну что ж, — сказал старик, — тогда выбирай». Он коротко объяснил Хойту стоявшую перед ним дилемму: можно врезать по носу одному из издевавшихся над ним старшеклассников, а лучше — обоим; при этом папа продемонстрировал, как нужно наносить удар, чтобы он оказался неожиданным — не кулаком, а тыльной стороной предплечья (Хойт без лишних объяснений понял, что это один из секретных приемов, которому учат коммандос в отряде «Дельта»); или же отец завтра с утра отправится прямо к директору. Однако Хойт с трудом представлял, как он сможет дать по носу старшекласснику. Они же оба намного выше и сильнее! Они его просто убьют! Брось, не преувеличивай, сказал отец. Достаточно одного удачного тычка в нос, особенно если из этого носа кровь пойдет, — и оба парня больше никогда к тебе не полезут; и никто другой во всей школе не полезет — это у всех отобьет желание над тобой поиздеваться. Впоследствии в девяносто девяти случаях из ста в неизбежно возникающих между мальчишками конфликтах тебе будет достаточно лишь грозно взглянуть и добавить пару ласковых. А уж «парой ласковых» отец мог поделиться.

Да, звучало все заманчиво, но как на такое решиться? Хойту это казалось невозможным.

«Ну что ж, тогда я тебе не завидую, — сказал отец, пожав плечами. — Рано или поздно, когда ты явишься домой с очередными синяками и шишками, я хорошенько поддам — он так и сказал: „поддам“, — отправлюсь в школу и там по-настоящему со всеми разберусь. А как к тебе будут потом относиться в школе — уж не мое дело».

Это сработало. Не желая доводить дело до такого позора, Хойт собрал в кулак всю силу воли и на следующее же утро воспользовался отцовским советом. Как только один из «шутников» подвалил к нему, Хойт, поборов страх и нервозность, без лишних предисловий коротко размахнулся и изо всех сил врезал обидчику по носу — тыльной стороной предплечья, как учил его старик. Кровь из разбитого носа потекла прямо ручьем. Все получилось именно так, как отец и говорил. С того самого дня всем стало известно, что с этим шестиклассником лучше не связываться. И все годы, пока Хойт учился в той школе, ему достаточно было в любой сложной ситуации бросить суровый немигающий взгляд и добавить пару ласковых.