Чтение онлайн

Она пожала плечами в знак смирения: - Я всегда стараюсь перетянуть на свою сторону как можно большее количество ученых и простых читателей, и такой, как вы выразились, напор - естественное следствие этого стремления.
– Ну и в-третьих, - подытожил я, - я бы отметил общий эмоциональный тон статьи.
– По-вашему, статья слишком эмоциональна?
– удивилась мисс Лайджест.
– Да. Думаю, вы могли бы писать суше и жестче, и труд от этого только бы выиграл.
– Издатель всегда говорит мне, что я пишу чересчур сухо и просит немного смягчать стиль!
– Что ж, тогда вам, конечно, стоит оставить все как есть. Однако я твердо убежден, что научные работы требуют лаконичного и трезвого стиля, без всяких красочных метафор и эпитетов. Ваша статья, слава богу, достаточно лаконична и упорядочена, но я несколько раз заметил, как ваше желание доказать ту или иную мысль берет верх над содержанием этой мысли.
– Я доверяю себе, - сказала она, пожимая плечами, - если я уверена в своем знании, я рассказываю о нем без всякого труда и доказываю другим без усилий. Все мои знания - часть меня, они льются на страницы сами по себе, и для меня было бы неестественным прилагать какие-то усилия для коррекции собственного стиля, тем более что, на взгляд многих, он не так уж и плох.
– Я и не говорю, что он плох, мисс Лайджест. Помните, я сказал вам, что ваш стиль мне понравился с самого начала, как только я начал читать вашу "Британскую полиграфию". Теперь я лишь говорю о том, чего ему не хватает до идеала, каков он есть в моем понимании.
– Так вы говорите, что настоящий исследователь должен быть сух и скуп на эмоции? Позвольте в этом не согласиться с вами, мистер Холмс. Я убеждена, что эмоции ученого неотделимы от его рациональных рассуждений, от процесса его мышления вообще; одновременно с тем, как он получает решение задачи, ученый чувствует это решение всем своим существом, и ему вряд ли захочется ради строгости стиля пожертвовать своим удивлением, своими надеждами, своим восторгом, наконец!
– Вы помните, мисс Лайджест, я говорил вам, как доктор Уотсон пишет свои рассказы обо мне? Чего он добился в итоге? То, что могло стать неплохой основой для криминалистической статьи, становилось сюжетом увлекательной новеллы, и в результате для многих я просто литературный персонаж. Между тем, при рациональном, продуманном подходе мои многочисленные дела могли бы стать пособием, своеобразным учебником для желающих освоить дедуктивный метод.
– Да, теоретически могли бы. Если бы вы сами взялись за перо, мистер Холмс, вы бы сделали все именно так, как считаете правильным, а доктор Уотсон пишет рассказы о вас сообразно тому, как он и только он воспринимает вашу деятельность. Почему вы требуете от доктора, чтобы он видел ваш метод так, как видите его вы? Неужели вы думаете, что даже под самым пристальным вашим руководством, кто-то другой смог бы написать об этом так, чтобы результат удовлетворил вас? Это просто невозможно!
– В этом вы, пожалуй, правы, - согласился я, - мне действительно нужно самому взяться за перо, если я хочу увидеть свои дела в нужном мне свете.
– Но если вы признаете это, значит вы признаете и то, что только за автором закреплено право на выработку критериев своих произведений!
– О, мисс Лайджест, как далеко вы зашли! Не кажется ли вам, что вы фактически сказали: никто не имеет право судить об авторе, кроме самого автора? Вы хотите низвергнуть критику как отрасль публицистики и периодики вообще?
– Нет, мистер Холмс. Критика была и будет всегда, и я отнюдь не восстаю против нее. Я говорю о том, что по-настоящему полезны лишь те критические отзывы, которые помогают автору найти свой стиль, отточить его, а не пытаются, основываясь на шаблонах и стереотипах, указать, что и как должно быть. Вспомните: великие писатели стали великими именно потому, что они остались собой и не захотели меняться лишь для того, чтобы в этом случае их произведения легче попали на страницы журналов!
– Но не могут же все в самом деле писать, как им вздумается?
– Не так, как вздумается, а исходя из норм элементарной речевой культуры и требований научного стиля. Просто этот самый стиль не должен делать всех похожими друг на друга - он должен помогать быть hmdhbhds`k|m{l!
– Но человек строит себя в меру своих возможностей, и если этих внутренних возможностей недостаточно, никакие внешние правила не сформируют индивидуального стиля! Строгая критика нужна хотя бы затем, чтобы вовремя закрывать доступ посредственностям в науку и публицистику, а не развивать их "стиль", как вы предлагаете.
– Посредственные писатели и ученые не могут долго продержаться в среде истинно талантливых людей, они рано или поздно выбывают из их круга и не представляют никакой опасности. Зачем тратить силы на то, чтобы бороться с ними, если они сами естественным образом оставляют борьбу? Кому от них вред?
– Как вы можете спрашивать, мисс Лайджест! То, что, например, вы описали в своей статье, каким-нибудь студентом может быть воспринято неправильно потому, что кто-то третий, не слишком обремененный талантом, успел забить голову этому несчастному сущей ерундой - вот вам пример того, почему глупцы и посредственности могут быть опасны.
– А я уверена, что они если и представляют опасность, то только для тех, кто сам глуп и посредственен!
– Вы думаете, интуиция молодого и неопытного ученого может помочь ему в выборе того, чему верить, а чему нет?
– Во всяком случае, она рано или поздно поможет вытеснить ложные знания, если они и появятся.
– Я не разделяю ваш оптимизм. Интуиция - качество, появляющееся по мере получения знаний и обогащения опыта, и прежде, чем доверять ей, ученый должен пройти долгий путь. Если же его голова уже набита ложными знаниями, то он успеет наделать массу ошибок прежде, чем почувствует возможности своей интуиции.

Мисс Лайджест улыбнулась и посмотрела на меня, склонив набок голову: - По-моему, наш спор перешел совсем в другое русло, мистер Холмс, и спорить с вами можно до бесконечности.
– Признайтесь, что вам просто больше нечего сказать, - улыбнулся я.
– Это не так, но я поняла, что на все мои аргументы у вас заранее найдутся ответы.
– А что это как не победа? Наверное, мне придется забрать у вас, мисс Лайджест, мои полсоверена!
– Ни за что на свете, - рассмеялась она.
– Тогда я попрошу вас налить мне еще чаю.
– Налейте себе сами, мистер Холмс, а заодно и мне, - ответила она, продолжая смеяться.
– Я вашей победы не признавала, так что и терпеть наказание не стану!

Я встал, пожимая плечами с шутливой покорностью, и разлил чай по чашкам.
– А знаете, мисс Лайджест, - сказал я, подавая ей чай, - я только сейчас по-настоящему понял ценность вашего каталога.
– В самом деле?
– улыбнулась она.
– Мне кажется, его практическая ценность состоит прежде всего в том, что он объединяет функции почти всех ваших картотек, фактически заменяет их.
– Да, но картотеки все равно нужны: с ними работать удобнее, когда изучается какой-либо один признак, например, время изготовления рукописи, ее качество и так далее.
– Я это понимаю, - кивнул я, - и вижу, что проделанная работа чрезвычайно полезна в теоретическом плане - вы обосновали необходимость выделения именно данных признаков для классификации документов - и в плане утилитарном: вы фактически предложили новый способ организации всех рукописных архивов!
– В этом и была моя цель. Я рада, что вы тоже считаете, что она достигнута. В конце концов... В чем дело, Келистон?

Дворецкий вошел в комнату и остановился с подносом в руках.
– Вам корреспонденция, миледи, - сказал он, - ее только что доставили.
– Спасибо, Келистон, - сказала мисс Лайджест, - поставьте поднос сюда и можете быть свободны. Я поднялся с кресла и первым подошел к письмам.
– Там нет ничего для вас, мистер Холмс, - сказала мисс Лайджест, торопливо вставая со своего места, - Келистон очень хорошо сортирует всю почту, и письма на мое имя всегда приносит отдельно...Уверяю вас, мистер Холмс, там нет ничего для вас! То, что вы держите, тоже адресовано мне!
– Прошу прощения, мне показалось, что я заметил почерк Уотсона, и оно как раз тоже с пометкой о срочности.
– Нет-нет, вы ошиблись, - она поспешно взяла голубой концерт у меня из рук и сунула его в ящик бюро.
– О, а это, кажется, то, что мы ждем! Взгляните, мисс Лайджест.
– Да, оно.
– Что там? Читайте вслух.

Она посмотрела на меня с легкой усмешкой, распечатывая конверт: - Посмотрим, что он на сей раз сообщает. "Моя дорогая", - банальное начало, - "я был удивлен и тронут вашим посланием" - ну еще бы! "теперь, зная, что я нужен вам, я постараюсь ускорить свое возвращение, однако это возможно лишь на три или четыре дня. Безмерно тоскую и жажду обнять вас, с заверениями в искренней и нескончаемой любви" - и так далее и тому подобная чушь - "Гриффит Флой" Как вам это нравится?
– Что ж, три или четыре дня - это тоже результат. Надеюсь, он сдержит слово.
– Я тоже надеюсь. Черт возьми! Похоже, я начинаю ждать его возвращения!

Она взяла с подноса другое письмо, разорвала конверт, и лицо ее приняло тревожное выражение.
– Пришло извещение о дате предстоящего суда, - она протянула мне судебную повестку и отвернулась к окну, - мне предписано быть готовой к судебному слушанию пятнадцатого сентября.

Я прочел бумагу и отложил ее в сторону.
– Это подходящая для нас дата, мисс Лайджест, - сказал я, - я успею сделать к этому сроку все что нужно.

Она повернулась ко мне, и лицо ее снова стало спокойным, внимательным и невозмутимым: - Я не сомневаюсь, мистер Холмс, что вы все сделаете так, как нужно, и тогда, когда нужно. Просто это внезапное напоминание о суде показалось мне каким-то грубым. В последние дни я почти не думала о неприятном, а теперь меня словно растормошили после сладкого сна.
– Я вас понимаю, - я посмотрел на начинавшее розоветь солнце за окном.
– Возможно, нам с вами стоит покинуть, наконец, эту комнату и отправиться в парк ненадолго. Сейчас там уже не так жарко, вы посидите где-нибудь в тени и быстро придете в себя.

Она улыбнулась: - Вы правы, я с удовольствием выйду в парк, - ответила она, - но мне уже не нужно приходить в себя - я лишь хочу прогуляться с вами.

В тот же вечер я составил и отправил срочную телеграмму для Уотсона следующего содержания:

"Уотсон. Соберите самые тщательные сведения о Джеймсе К. Гленрое. Сделайте это сами и перешлите такие же инструкции лицам по указанным ниже адресам. О результатах телеграфируйте как можно скорее. Ш.Х.".

13

Ощутив всю прелесть совместной прогулки, на следующее утро после завтрака мы решили повторить ее. Мисс Лайджест повела меня по своим любимым тропинкам парка, и беседа с ней была, как всегда, захватывающе интересной. Мы могли говорить о чем угодно, обсуждать тысячи вещей, и мне никогда не было скучно.

Приближался конец августа, но жара все еще не спадала. Стояли на удивление теплые дни, и на небе уже очень давно не появлялось ни единого облачка. Мы с мисс Лайджест держались в тени деревьев и сидели лишь там, где тени давали более или менее ощутимую прохладу.
– Как по-вашему, мистер Холмс, - вдруг спросила она, - Лестрейд переменится ко мне, если в деле произойдут перемены?
– Я думаю, что когда ему придется вас освобождать, он сделает вид, будто это и не он вас арестовывал.
– А если вы, наконец, убедите его, что стоит повнимательнее присмотреться к Гриффиту Флою, он станет ко мне снисходительней?
– С каких это пор вас волнует отношение к вам инспектора, мисс Лайджест?
– С тех самых пор, как я поняла, что половина всего дела держится именно на его личном благоволении.
– Тогда я повторяю, что вам можно ожидать его благоволения лишь тогда, когда он сам придет к выводам по делу, противоречащим всему, что он делал раньше.
– То есть как это "самостоятельно"?

Я улыбнулся, разжигая свою трубку: - Я имею в виду, что мне придется убедить его в том, что все расследование является его и только его заслугой.

Ее бровь поползла вверх: - Но это несправедливо!
– сказала она, справившись с первыми чувствами.
– Я не позволю, чтобы все, что вы делаете, просто так кануло в лету или, того хуже, досталось Лестрейду в качестве трофея!
– Я не слишком честолюбив и в случае, когда придется выбирать между личной славой и вашим спасением, без колебаний выберу второе.
– Весьма благородно с вашей стороны, мистер Холмс, но мне все равно не нравится даже сама постановка этой альтернативы.
– Ничего не поделаешь, - я пожал плечами, с улыбкой наблюдая за ее возмущением, - мне часто приходится оставаться в тени ради достижения главной цели.

Она вздохнула, не в силах смириться с тем, что я говорил: - Доктор Уотсон как-то сказал мне, что вы отказываетесь от славы и даже от вознаграждения по многим причинам. Это так?
– Да. Часто я не требую официального признания моего участия в деле потому, что само дело не представило для меня существенных трудностей или просто не было интересным.
– Ну, это можно понять. Все знают, что ваша слава зиждется на громких и запутанных делах.

Я кивнул: - А в тех случаях, когда дело решено, но не получает огласки, я довольствуюсь признанием клиента и близких мне людей, например, Уотсона.
– Знаете, мне бы все же не хотелось, чтобы в моем деле вы отступили в сторону, когда придет время делить пирог. Если вы так сделаете, я подам в какую-нибудь центральную газету опровержение и расскажу всю правду.

Я рассмеялся: - Очень мило, мисс Лайджест! Но вы, по-моему, взялись резать этот пирог еще до того, как это пришло в голову даже Лестрейду, да и вообще рановато. Как ни грустно признавать, дело остановилось, и мне пока не за что требовать славы.

Она улыбнулась: - Вы же сами просили, чтобы я в вас верила, и я уже привыкла верить, ее лицо вдруг приняло озабоченное выражение, но через секунду она с неожиданным блеском в глазах посмотрела на меня.
– Так вы говорите, дело остановилось? И вы сегодня тоже свободны?
– Да, а в чем дело?
– Я подумала, что, может быть, вы хотите расширить территорию нашей прогулки и посмотреть на здешние пейзажи. За тем приходом открываются замечательные виды!
– Я согласен. Когда мы отправимся?
– Прямо сейчас, если вы ничего не имеете против, - она оглядела мой спортивный пиджак и короткие брюки, заправленные в сапоги, - ваша одежда будет очень кстати: там, возможно, придется пробираться сквозь траву.
– Тогда ваша тоже, - ответил я, бросив взгляд на ее черный брючный костюм, очевидно, тот, о котором говорила миссис Коннор. Мисс Лайджест не утрачивала в нем ни капли своей женственности: хорошо подогнанные по фигуре, жилет, пиджак и брюки делали ее еще более изящной.