Чтение онлайн

Лондон, 20 февраля 1960

Дорогой Илья Григорьевич,

ну, вот, статья о Чехове [726] переведена. Тоуард Сэмюел кажется написал Вам о том, что ему необходима вторая, ввиду объема книги [727] . Но Вы, оказывается, все свои писания обещали Харвиль Пресс?

Может быть, все же что-нибудь найдется прибавить к чеховской статье, она так увлекательна, так прекрасно сделана, что жаль, если по-английски издатель не сможет ее выпустить, как раз в этом году! Между прочим, оказалось еще два вопроса: «Ночь в Дуе» [728] (когда Чехов пишет о Сахалине) и как пишется имя французского депутата Тедапо-французски?

Кроме того, Вы обещали мне какие-нибудь Ваши прежние рассказы для иллюстрации? И Вейденфельд просил Вам написать, что он в том же затруднении, как Самуэль насчет «Путевых заметок». Простите, что всем этим надоедаю Вам.

Так было приятно видеть Вас у себя, жалею, что не было Любовь Михайловны. Спасибо, что взяли капли.

С искренним приветом

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1336. Л.1. Мария Игнатьевна Будберг (урожд. Закревская; 1892–1974) — спутница жизни М.Горького и Г.Уэллса. ИЭ встречался с ней и в Москве, и бывая за границей.

<Таруса,> 6 марта 1960

Дорогой Илья Григорьевич! Сегодня получила письмо от Сосинских [729] , в ответ на мое по поводу мичиганской авантюры с изданием там маминой книги [730] . Кажется, мне удалось приостановить эту затею, уподобив Мичиган Гослитиздату. В общем, потрудилась во славу мамы, как могла: и тут книга на приколе, и там приостановлена. Правда, над гослитовскими тормозами я не властна. На днях буду в Москве, пойду узнавать, в план какого столетия включена — если включена — книга. Здание издательства у меня на втором месте после Лубянки. Коридоры, лестницы, запах бумаг, расправ, клозетов. Навстречу и с тыла — «сотрудники». Конечно, в подобных ассоциациях повинна больше Лубянка, нежели Гослит, с 39 года меня мутит от одного вида самого мирного учреждения столичного, а не сельского типа. И всегда кажется — даже уверена, — что не туда попала, и душа уже с порога втайне взывает о реабилитации… о, господи!

Не думайте, что я хамка, если пишу Вам только тогда, когда мне нужно о чем-нибудь Вас просить, или — реже — что-нибудь Вам сказать. Это вовсе не хамство, а, честное слово, деликатность! Они где-то граничат. Мне часто хочется написать Вам «просто так» — но что было бы с Вашим временем, если все начали бы писать Вам «просто так»!

Мало на свете людей, чье время так дорого мне, как Ваше.

Живу я как-то не по-настоящему, всё перевожу стихи, которые никто — единственное утешение! и читать не станет. Сейчас из-под моего пера выскакивают, например, вьетнамцы [731] , похорошевшие, как после визита премьера. Но меня, увы, это хорошеть не заставляет. Несмотря на что, крепко Вас целую, всегда люблю. Правда! Есть за что.

Целую Любовь Михайловну.

Полностью — впервые. Подлинник — собрание составителя.

Англия, 16 апреля 1960

Мой дорогой Илья.

Только что встала — прости, что так опаздываю с ответом на твое письмо. Хворала очень. Весна чертовски холодная в этом году — простудила голову, ухо, зубы — только посмотрела в окно на сад, а там все распустилось — все цветет, но пчелки снова запрятались — воробьи стучатся в окно за хлебом, кошки не очень хотят идти в сад, — Марика [732] говорит. Досадно. Весна — это такой чудный праздник, а тут — град пошел, дожди и от ветра занавески летают в комнате. Завтра — Пасха. Я сижу с Иваном дома, Марика с Ильей [733] поехали на два дня к морю, к знакомым. Она замучилась совсем с нами, с домом. Выдержала свой первый экзамен по курсам. Ставили Чехова «Медведь» и в газете написали «Excellent» [734] . Я лежала в кровати, не пошла, но я сделала два больших портрета для декорации — потому что эта школа и по обстановке почти зеро [735] ! Через полтора месяца окончательный экзамен — и по пению тоже, и главное, по языку. К ней подходит, скорее, комедия или драма. Но ты знаешь, как артисты все упрямы. На сцене Марика удивительно жива и хороша! Два года работы ей много дали все же. То, что она тратит на школу, это то, что мы должны были бы все есть. У меня нет материала для работы, ни лекарств. Она тоже очень болела горлом — и наш доктор ее скоро вылечил пенициллином, но на хорошую еду денег не хватило. Видишь!

Вообще все могло быть много лучше, но… если бы я зарабатывала, ей было бы легче. Здесь артистам трудновато жить.

Спасибо за твое письмо, дорогой Илья. Очень хорошо пишется на машинке — все ясно и разборчиво. Мою рукопись [736] нельзя послать теперь, она еще в руках у переводчика. И я написала еще три главы, добавные <так. — Б.Ф.>. Одну про Макса Жакоба [737] , очень трудную — вспоминаю, как он однажды говорил про тебя Кислингу [738] ! стихи его и проза у меня кое-какая есть!

Ты забыл, милый, когда ты мне сказал — ну вот «попросишь — я и напишу!» [739] . Жаль, что я не могу приехать в Москву — на <2 франц. слова нрзб>. Москва — это не дорого, но я боюсь, что не высижутакое путешествие и предпочла бы ехать поездом, поэтому я тебя и просила устроить мне это. Хочется повидать Москву, Киев и Кавказ. Вот было бы хорошо, если бы ты смог поехать со мной! Чудно, чертовски было бы хорошо! А если нет, то, может, все же я смогла бы поехать с кем-нибудь и наделать там набросков: можно сделать очень интересно! О выставках — подумай, дружище! — и вообще не забывай нас — Марику и меня. Если бы у меня была возможность, я непременно повезла своих двух внуков в USSR посмотреть на все. У них страшно отсталые и чудовищные понятия о русском советском человеке. Они боятся говорить, что их бабушка русская. Вот обида и глупость.

Большой успех имел поэт А.Т.Твардовский у нас в Пушкинском клубе. Хорошо очень читал свои стихи. Недавно слушали Сергея Лифаря [740] там же о Пушкине. Помнишь его? Или ты его не знал? Очень постарел и похож на индейца или мексиканца. Когда Марике было 17 лет, она безумно влюбилась в «Икара», в «Давида» и вообще в творческий гений Лифаря и проливала реки слез.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1393. Л.4.

<Москва, апрель 1960>

Дорогой Илья Григорьевич!

С большой радостью прочел я в дорогой Вашему и моему сердцу «Литературной газете» Ваши воспоминания о встречах с Лениным [741] , которые я, признаться, когда-то записал со слов самого Ильи Лохматового [742] , а порадовал меня этот кусочек не только сам по себе, но и как свидетельство того, что Вы таки засели за свою биографию, которой никто, кроме Вас самого, написать не сможет. Буду с нетерпением ждать публикации оной, предвидя весьма интересное чтение.

Как-то был у нашего общего знакомого Карло Леви в его особняке на Вилла Боргезе. Видел Ваш портрет. И знаете — ничего. Получились Вы этаким репейником вроде как в шотландском гербе с девизом «Никто не тронет меня безнаказанно». Но ведь это, кажется, так и есть. А в Париже видел марку достоинством 25 сантимов, где Вы изображены с Жаном Ришаром Блоком [743] . Знаете об этом? Купил ее для вас, но уже в пути напоролся на одного сумасшедшего филателиста, который у меня вымолил за пол-литра горилки с перцем, против чего я, по низменности своей натуры, не мог устоять.

Но это все присказки, так сказать, подход к Вам. А дело вот в чем. Один мой друг скульптор Лев Ефимович Кербель [744] , отличный на мой взгляд скульптор, автор очень интересного памятника Марксу, обещающего быть лучшим памятником в Москве, носится с мечтой Вас слепить. Но зная ваш золотой покладистый характер, не решается Вам об этом сообщить. Так вот, я выступаю сватом. Нет, ей-богу, он очень яркий и способный парень. Может быть, согласитесь, а? Он готов вместе со всей своей глиной приехать к Вам и приезжать по вызову [745] .