Чтение онлайн

Харьков. Узкий переулок около театра; кафе в этом Рымарском переулке — с пестрой публикой (какой-то тип рассказывает, что ему поручено вывезти через линию фронта дядю Троцкого в обмен на белого генерала). Интересные Ваши устные рассказы — многое из того, что после довелось прочитать в «Хулио Хуренито». А там — через несколько лет — Париж, Монпарнас, кафе «Дом», иногда Ротонда. Авеню Мэн [710] … Я пришел к Вам по какому-то делу, у Вас температура 38, но Вы не прекращаете работы над романом.

В Париже, действительно, легче встречаться людям, у которых есть общие интересы, чем в Москве. Видели ли Вы мои монографии 30-х гг., переводы со статьями «Эжен Потье [711] . Песни» и «Поэты парижских баррикад», о которых весьма лестно отзывался «Монд», писавший, что я открываю французам забытые ими ценности их революционной лирики? Так же лестно отзывался о моей работе Жан Фревиль [712] в «Юманите». К сожалению, я раздражал многих докторов наук тем, что «открыл» то, что надлежало открыть им; поэтому много лет не удается мне выпустить 3-е значительно дополненное издание «Поэтов парижских баррикад». Также отлеживаются дома в папке 5000 строк многократно мной переработанных переводов из Потье.

Я думаю, что Вы не знаете и моей брошюры «Забавляйтесь про себя», составленной из моих парижских писем, воспоминаний и др.? Таким образом, если бы дорогой председатель общества «СССР — Франция» захотел, чтобы я стал ближе к этому обществу, мне бы это могло быть приятным. Но, если бы Вы пожелали этого, осуществиться это могло бы позднее, когда я залечу сломанное мной при падении на улице плечо, что привело меня к Склифосовскому (сейчас я уже дома). Можно утешаться, что плечо левое, а не правое, хотя выяснилось с полной очевидностью, что и левая рука — не лишняя роскошь.

Я прошу передать привет Вашей жене, и да простит она, что забыл ее отчество; а художница Любовь Козинцева запомнилась прочно.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1413. Л.1. Александр Борисович Гатов (1899–1972) — поэт и переводчик с французского; эпизоды 1919-го и 1920-х гг., о которых он сообщает в письме, никак не противоречат мемуарам ЛГЖ, тогда еще не написанным.

<Москва,> 29 XII <19>59

Дорогие Любовь Михайловна и Илья Григорьевич, примите мои поздравления с Новым годом и самые лучшие пожелания.

Большое спасибо, Илья Григорьевич, за вашу прекрасную книгу стихов [713] .

Пусть в наступающем году выйдет еще книга, в которую войдут и еще многие Ваши стихи, любимые мной.

Привет.

Полностью впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1883. Л.5.

<Киев, конец 1950-х>

Уважаемый Илья Григорьевич!

Я хотел бы видеть в Вас арбитра между мной и некоторыми кинорежиссерами киевской киностудии. Тоска ли это? Неореализм ли это? Пессимизм ли это? Повесть эта маленькая является началом моей будущей работы над пьесой или киносценарием. Конечно, будь у меня время и возможности, сделал бы я ее лучше.

Мог бы я еще прислать Вам что-либо другое, более прочное, более признанное и не такое растрепанное.

Но мне кажется тема эта очень важная и таит в себе большие потенциальные возможности. В старой статье своей писали Вы о ранах сердца, которые пострашнее городов, превращенных в щебень. О человеке большой верности и большой любви, о том, как медленно и трудно оттаивает он возле людей, но и люди оттаивают возле него, возле этой верности, и о том, что жизнь все-таки оказывается сильней всего, даже человеческого горя.

Думаю я писать свой киносценарий и пытался я рассказывать в своей повести. Мертвых помнить и живых любить — вот основная мысль. Я инженер. На сырце рыли мы котлованы под дома. Как-то я заметил, что один рабочий пользуется вместо подпорки каким-то странным предметом. Это была человеческая кость.

— А что же здесь такого, — удивился он, — их тут сколько угодно.

Оказывается, раньше там был лагерь наших военнопленных.

В журнале «Юность» лежит моя повесть «Практика» о криворожском руднике. Лежит она вроде бы в папке у Катаева, в редакции она понравилась, и если Катаев пропустит, у меня будут возможности пока почти полностью сосредоточиться на сценарии.

Просьба у меня к Вам есть, может, знаете Вы кого-нибудь из московских режиссеров, может, заинтересуются они этой темой. И потом, как Вы думаете, можно ли повесть эту предлагать какому-нибудь журналу в таком виде.

Мой адрес: г. Киев, п/о 37. Горенштейну Фридриху Наумовичу.

С уважением

Ф. Горенштейн.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.3510. Л.1–2. К письму приложена машинопись повести «Клавин город» (56 маш. стр.). Ф.Н.Горенштейн (1930–2002) — прозаик, драматург, киносценарист.

Стависко, 1.1.1960

Дорогой Илья Григорьевич —

Мне несколько совестно, что я Вам не написал сейчас же по получении Ваших стихов, и после того, как я прочитал Ваши чудесные воспоминания о Юлике [714] . Но мы были с моей женой за границей — совершали путешествие, длившееся около двух месяцев. Только после возвращения я нашел Ваше послание — по наступили праздники, приехали внуки, ёлка и всякое такое. Мне приятно начинать Новый год письмом к Вам. (Я никогда никому не посылаю специальных пожеланий и поздравлений — но это письмо будет тоже выражением моих лучших чувств, которые я питаю к Вам и Вашему творчеству.) Я очень люблю Ваши стихи, и Ваша книга сделала мне большое удовольствие, я ее прочитал вдоль и поперёк. Но Ваши воспоминания о Тувиме так красивы, так трогательны и так прочувствованы, что мне даже трудно об этом писать, чтобы мои слова не показались Вам чем-то пошлым. Конечно, я напечатаю эту статью в «Tw'orczo's'c» [715] , и это будет большой честью и большой радостью для нашего журнала.

На днях миновало шесть лет от смерти Тувима — время летит. Он у меня стоит перед глазами как живой — последний раз мы встретились с ним на похоронах Галчинского [716] .

Мне было приятно, что Вы упоминаете в своей статье о моем доме, у меня осталось яркое воспоминание от этого вечера [717] , от летней прекрасной погоды и от Ваших слов, которые были очень важны и значительны и после которых я лучше понял Ваш глубочайший гуманизм. Будучи в Париже, мы были с женой у Сартра, мы много о Вас говорили.