Чтение онлайн

Я упал в яму приземления, а вслед за мной упала и планка. Народ разочарованно вздохнул. Снова иду к месту разбега, думаю, что надо сосредоточиться на отталкивании, и тут меня догоняет Максимов и говорит: «Сеня, снимай штаны и майку, они тебе мешают прыгать. Вот посмотришь, тебе будет легче, и ты эту высоту возьмёшь». Я ему возражаю: «Слушай, Толик, ну майку-то ладно, а штаны я снимать не буду, ну неудобно столько народу, а я буду без штанов, в армейской среде такое не принято». Толик вскипел и почти закричал на меня: «Подумаешь, удобно-неудобно, рекорд надо поставить такой, чтобы его лет десять не могли побить, а то твои 160 сантиметров могут побить в следующем году и тогда твоё имя все забудут, а так будут поминать ещё лет десять. Ты хоть это понимаешь?» Я то его понимал, и мне бы так хотелось. Но меня сдерживала стыдливость, трусы-то у меня солдатские семейники синего цвета, они хоть и новые, но не спортивные. Ну что я в них буду перед народом щеголять, да и ноги у меня волосатые, да так, что как будто я в чёрных гетрах, а тут женщины сидят недалеко. Нет, не могу я перешагнуть этот порог. Я о своих проблемах сказал Толику, но он не тот человек, чтобы его какие-то трусы остановили, пусть они даже старые и белесого цвета, а волосатые ноги он считал это мужским достоинством, а не пороком, так что, по его мнению отказываться от прыжка нет причин. Толик наклонился ко мне и говорит: «Ну что ты заморачиваешься на трусах, да своих волосатых ногах, главное установить новый рекорд, а кто его установил, обезьяна или человек, потом никто разбираться не будет». Толик видит, что я не тороплюсь снимать штаны, он буквально закричал: «Да снимай же ты штаны, затем поворачивается к трибуне и им говорит. Ну что с ним поделаешь, не хочет снимать штаны, видите ли, у него волосатые ноги так боится, что вы смеяться над ним будете. Вы же не будете смеяться?» — «НЕТ!» — эхом отозвалась трибуна. Я в это время сидел на траве, Толик повернулся ко мне и говорит: «Слышал, Сеня, никто над тобой смеяться не будет. Так что, давай, а то судья может прекратить соревнование из-за затяжки времени». Если честно, то я своё тело не стеснялся показать. Кожа у меня от природы смуглая, да ещё на полигоне загорел, а спорт я люблю и поэтому в меру накачан, так что с этим у меня всё в порядке, за исключением, ног и рук, от кистей до локтя, на них был густой волосяной покров.

Ну что делать, надо снимать штаны, люди и в самом деле ждут. Я медленно снимаю штаны, а Толик меня всё торопит, тут и судья не выдержал моей тягомотины, прибежал ко мне и почему-то в мегафон кричит: «Ты почему так долго, ведь народ тебя ждёт, они хотят увидеть новый рекорд, давай быстрее на старт». А с трибуны, какой-то голос кричит: «Даёшь, Сеня, рекорд, знай наших. В общем, к удовольствию всех присутствующих на стадионе высоту 165 см налегке я взял свободно, а вот следующая высота 170 см мне даже в трусах не покорилась. Правда некоторые горячие головы предлагали мне и трусы снять, но это уже слишком, даже Толик отверг такое предложение. Разумеется, это была шутка, и народ над ней похохотал.

Соревнования закончились, народ весело расходился по домам, кто строем, кто парами, как говориться, праздник удался, я шёл со своими друзьями «Секундантами», по дороге мы догнали ту красавицу со стадиона, она меня попросила проводить её домой. Я узнал, что её зовут Регина, и она не замужем, работает в госпитале медсестрой, потом мы с ней несколько раз встречались, но затем я уехал и на этом встречи прекратились. А ещё меня сразу после спартакиады, Акимушкин, пригласил, к себе на ужин, по просьбе его жены, но я, об этом уже писал, так что повторяться не следует. В заключение этой статьи я вам хочу рассказать один анекдот, возможно, он вам покажется интересным.

На кухню заходит мальчик и говорит маме: «Мама, а папа говорит, что мы произошли от обезьяны». А мать, с возмущением, говорит: «Так вот он почему не везёт меня к своим родителям».

Вот такой дурацкий анекдот. Кстати сказать, гораздо позже, когда я уже был женат, и дома рассказал в своей семье этот анекдот, то жена и её две сестры надо мной долго смеялись, намекая на мою волосатость, и на то, что я долго не вёз жену знакомить со своими родителями. Ну, вот и всё, пока я вам рассказывал, мы приехали в город Вроцлав, где я три года буду жить и работать.

Вроцлав старинный польско-немецкий город, улицы узкие, дома высокие, шести и семиэтажные, все как один, серого цвета, видно у немцев это был любимый цвет, а теперь он достался и полякам. Приехали на завод, на котором мне предстояло начинать свою трудовую деятельность. Предприятие аккуратное, немцы делали все на совесть, здания стоят компактно, огорожено сплошным бетонным забором, ворота металлические, «глухие». Проходная с калиткой. За территорией завода, построены домики для работников предприятия, рядом с ними расположен стадион, где я буду проводить своё свободное время. Поселили нас в общежитие в четырёхэтажном здании, которое находилось здесь же, на территории завода. Комнаты в общежитии довольно свободные, мы там жили по три или четыре человека. На другой день мы пошли оформляться на работу. Меня определили в моторный цех. Первые дни я кем только и не работал: и такелажником, и обкатчиком моторов, затем меня поставили на разборку старых двигателей, и только в феврале месяце, когда сборщик моторов ЗИС-5 и Студебеккер, Михаил Крамаренко собрался уезжать домой, меня поставили к нему помощником, чтобы я его затем заменил. Первое время платили мне, как помощнику моториста, по 600 злотых и столько же рублей шло на вкладную книжку. По тому времени зарплата небольшая, но я не паниковал, думал, что всему своё время. Мне с Михаилом работалось легко, я быстро освоился и уже через пару недель самостоятельно собирал двигатели, и сдавал их на обкатку на обкаточный стенд, где работал Виктор Клименко. Михаил же все рабочее время, в основном, сидел в заливочной комнате, у Герты. Герте, на вид лет 38–40, по национальности немка, работала на нашем заводе заливщицей, то есть заливала баббитом подшипники шатунные и коленные подшипники двигателя, а так же паяла радиаторы и топливные баки для автомашин. Герта постоянно опаздывала на работу, и всякий раз подходила ко мне и говорила: «Симон, ты никому не говори, что я опоздала», хотя её опоздание видел не только я, но и все работники цеха, так как её заливочная находилась в самом конце сборочного цеха. Но зачем она предупреждала меня, я терялся в догадках, может я ей просто нравился, и ей хотелось со мной первым пообщаться, хотя, кто их знает, этих женщин. С Михаилом мы первое время дружили, пока между нами не пробежала «чёрная кошка», а случилось это уже перед самым отъездом Крамаренко. Было это так.

Курить, в цехе запрещалось, и для курильщиков это была проблема, особенно зимой. В цеху было тепло и мы все работали в лёгкой одежде, а на улице холодно, и чтобы туда идти надо одеваться, а чистое пальто не оденешь же на грязную одежду, вот все и ходили курить к Герте в заливочную мастерскую, или просто «заливочную», как мы её называли. В ней собирались все куряки, тем более, что она и сама курила. Я не курил и туда обычно не ходил, но как-то раз, не знаю почему, решил зайти. Захожу, и прямо у порога мне Герта с улыбкой кричит: «Симон, ты опоздал, сидеть тебе негде, за это бросай злотый вот в эту коробку и показывает рукой куда бросать». Я не ожидал такой дурацкой идеи отъёма денег, и поэтому мне это очень не понравилось, не просто, потому что мне жалко, одного злота, так как это ничтожно малые деньги, а просто сама идея дурацкая.

Я стою посреди комнаты, на скамейке сидят трое курят, ещё трое штрафников стоят тоже курят, и все надо мной смеются, мол, попался, так плати. Но я платить и не думал. Михаил сидел в ободранном кресле, как гуру, низко наклонив голову, и в разговор не вмешивался. Герта по моему лицу поняла, что она сказала то, что мне не по душе, улыбка слетела с её губ, и она растерянно смотрит то на меня, то на Михаила, как бы ждёт от него помощи. Пауза затянулась, наконец, Михаил поднял голову и говорит: «Такой здесь заведён порядок, все платят, и ты плати». Как только он сказал, что заведён такой порядок, я сразу понял, что это он завел этот порядок, наверное, чтобы хоть как-то помочь своей женщине, у которой от него ребёнок. Меня это ещё больше разозлило, и я ему сказал: «Знаешь что, Михаил, если ты хочешь помочь своей женщине, то мог бы придумать, что-нибудь и поумней, а не оскорблять своими глупыми идеями других. Лично меня ты обидел до глубины души». Но Крамаренко не тот человек, чтобы выслушивать мои нравоучения, он на десять лет старше меня и, разумеется, гораздо опытней, да и в грязь лицом не хотел удариться перед другими свидетелями. Ведь они здесь рядом и всё видят и слышат. Михаил поднял голову и сказал: «Раз тебе жалко злотый, то уходи и больше сюда не заходи, умник нашёлся, ещё учить он меня будет» — «Да нет, Михаил, денег мне не жалко», — достал из кармана бумажник, вынул сотенную купюру и положил в замусоленную пластиковую коробку. Делая это, я продолжал говорить: «Дело, Крамаренко не в деньгах, а в подходе, как они изымаются, и не надо мне указывать, куда ходить, а куда не ходить. Здесь не твоя квартира, а государственное учреждение. Положил злотые и ушёл. Через день Михаил уезжал, знаю, что он делал проводы, но меня не пригласил, ну этого и следовало ожидать. Сегодня Крамаренко должен уезжать вечерним поездом, думаю, значит, часов в шесть он должен садиться на автобус. Я то и дело поглядывал в окно общежития на автобусную остановку, всё-таки не хотелось вот так с Михаилом расстаться, надо его нормально проводить, или хотя бы попрощаться и пожать ему руку. В очередной раз я выглянул из окна и увидел что, Михаил с чемоданом стоит на автобусной остановке, а рядом с ним Герта и Николай, парень с которым они жили в одной квартире. Я быстро оделся и пошел на автобусную остановку, ладно, думаю, провожу его, а на прощанье, что он мне скажет, то и будет.

Подхожу к ним, они все трое вопросительно смотрят на меня. У Герты лицо строгое напряжённое, у Николая такое же, и только Михаил смотрит на меня с каким-то интересом и с улыбкой на губах. «Ну что, всё-таки решил проводить своего учителя, а я уже думал, что и не придёшь». Я чувствую себя как бы виноватым за то дерзкое высказывание, и говорю ему: «Михаил, ты прости меня за мою несдержанность» — «Да ладно, — перебил меня он, — нашёл, о чём говорить на прощанье, в жизни ошибаются все, только кто не живёт, тот и не ошибается, давай забудем…» Он не закончил мысль, подошёл автобус, и ему надо было садиться в него. На прощанье мы обнялись, в этот момент на ухо он сказал мне: «Сеня, у меня к тебе просьба, как можешь, помоги Герте, ей трудно будет без меня». Затем он вошёл в автобус, а за ним туда вошли и Герта и Николай.

Я шёл в общежитие, а сам думал: «Как я могу помочь Герте? Ну что мне отдавать ей свою зарплату, что-ли? Но я не так много получаю, чтобы делиться своей зарплатой, сам ещё хожу в солдатской одежде, так что прямо не знаю, что и делать. Ну и задал ты мне, Михаил, задачу на прощанье, очень трудную, и в данном случае не выполнимую». Как из этого положения выходить я не знал. Потом решил, торопиться не надо, поживём, увидим. На другой день, я вышел на работу и странное дело, те куряки, которые были в заливочной, со мной не стали общаться, даже мой друг Виктор Клименко, не стал мне пожимать руку, а только кивал головой в знак приветствия. Думаю, за что они на меня обиделись? За то, что я их защищал от несправедливости? Ну, в общем, не знаю, в чужую душу не залезешь, как идёт, так пусть и идёт. А вот пан Льяна, по национальности поляк, который у нас на заводе работал шлифовщиком цилиндров, подошёл ко мне, пожал мне руку и сказал: «Молодец, правду надо защищать». С тех пор у нас с ним стали дружеские отношения. Но все же, холодное отношение курильщиков ко мне, меня как-то задевало, и я решил своими чаяниями поделиться со своим товарищем Анатолием Мальцоном, нашим мастером ОТК. Мальцон был старше меня на четыре года, он уже имел среднетехническое образование, да и вообще, он начитан и умница. Воспитывался в интеллигентной семье, отец его врач, мать учительница, было от кого научиться, не чета мне. Так вот, что он мне по этому поводу сказал: «Сеня, ты знаешь поговорку: «Не делай добра не получишь зла»" — «Да знаю, я эту поговорку, от мамы постоянно слышал, только я думал, что она ко мне не относится» — «А зря, народные пословицы относятся к нам к каждому, ведь это не просто слова, а жизненный опыт. Вот, кажется, ты сделал доброе дело и защищал товарищей от произвола, пусть в малом масштабе, но всё же это произвол, и они, почему-то на тебя обиделись. Зададим вопрос, почему? И получаем ответ. Да потому что они тебе просто завидуют, вот ты смог сказать о несправедливости, а они не смогли, а почему не смогли? Да потому что струсили, они минимум четыре раза в день ходили в заливочную курить и клали в ту баночку, по одному злоту, и молчали себе в тряпочку. Как говорится, жили по принципу, моя хата с краю, говорят, значит надо делать, вот и весь их принцип. А ты пришёл и всё эту их затею поломал, вот они на тебя и злятся, ведь ты по сравнению с ними ещё пацан, а смог так поступить, а они не могли. Да ладно, Сеня, плюнь ты на них, у тебя есть настоящие друзья, спортсмены, кстати, ты сегодня на тренировку пойдёшь?» Я Мальцону ответил, что приду и на этом мы с ним расстались. Прошло уже более двух недель, как уехал Крамаренко, я самостоятельно работал на сборке двигателей, конфликт начал забываться, Герта со мной стала здороваться, да и остальные мало-помалу общались со мной, только два человека: Петухов, наш кладовщик, и Николай, сборщик двигателей ГАЗ-51, продолжали не общаться со мной. Ну, Николай понятно, он от меня получил по физиономии за дело, а почему Петухов на меня дуется, я так понять и не мог. Оказывается, ларчик, как говорится, открывался просто. Петухов хотел занять место Михаила возле Герты, а она его отвергала и всё заигрывала со мной. В присутствии Станислава восхищалась моей молодостью, выправкой, моими белыми, как снег, зубами. А его это злило, ему было уже за сорок, он был высокий и сгорбленный, да и зубы у него были жёлтые, прокуренные, ну и шут с ним, жил я без него и ещё сто лет проживу. А Герте я помог, правда, не сразу, а когда первый раз поехал в отпуск. Возвратился я из отпуска с контрабандой, удачно её продал поляку и выручил приличные деньги, вот тогда я Герте и вручил 1000 злотых. Так что просьбу Михаила Крамаренко я выполнил.

Как вы уже знаете, я, с марта месяца 1958 года начал работать на сборке двигателей ЗИС-5 и Студебеккер. Эти машины были старой марки и их снимали с вооружения, мы машины полностью ремонтировали и отправляли на освоение целины. Как видите, в освоении целины я, хоть косвенно, но всё-таки поучаствовал. Двигатели, которые я собирал, по конструкции были сложные, и на их сборку я тратил много сил и нервов, и при этом, они почти в два раза были дешевле, чем двигатели марки ГАЗ-51 и ГАЗ-63, которые собирал моторист Иван.

Двигатели, которые я собирал, стоили 250 рублей штука, а двигатели, которые собирал Иван, стоили 400 рублей, хотя работы на них в три раза меньше, чем на моих двигателях. Спрашивается, где справедливость? Я за месяц, с переработками мог собрать максимум четыре двигателя и то, когда есть все детали. Но двигатели старой марки и запчасти на них уже не делали, так что работники завода ездили по воинским частям и собирали со складов, что ещё у них из запасных частей осталось. Но их поездки были не всегда успешные. Так что в месяц у меня получалось максимум три двигателя. Я как мог, добивался справедливости, ходил по всем инстанциям вплоть до директора завода, полковника Шапарева. Но и он развел руками и сказал, что ничего сделать не может, так как расценки делают в Министерстве обороны там же их и утверждают. Говорит что, разговаривал он в дивизии на эту тему, они обращались в Министерство обороны, но им сказали, что эти двигатели старые и скоро их в армии не будет, так что не стоит об этом и беспокоиться. У меня создалось ОООООвпечатление, что в Министерстве обороны, тогда сидели не люди, а какие-то дубы, им все равно, страдает кто от их решения или нет. По этому поводу о работниках министерства, того времени среди народа ходил такой анекдот. Для разрядки напряжённости я вам его расскажу.