Чтение онлайн

Года не пройдет, и у меня будет нормальная квартира в Москве.

Сняли мы комнату в двухкомнатной квартире нового дома в Мат-веевке. Из нашего окна было видно главное здание МГУ. До станции электрички десять минут ходу. Еще десять минут — и станция метро. Удобно.

Был даже автобус, который шел прямо или рядом к МГУ. Но долго.

Хозяева были забавные. Она — Валя, статная молодая девка, ухудшенный вариант нашей дорогой подружки Вали Гришуковой. А он — Сеня, закомплексованный паренек, зашуганный, вроде калеки, хотя не видно, в чем дело, внутри головочки, сантиметров на десять ее пониже.

Он нам рассказывал:

— Я с самого детства хотел жениться. Хорошую бабу за себя взять. Красивую. Деньги копил. Другие парни гуляли, меня приглашали, я денег на ветер не тратил, еще до армии кое-что поднакопил. Но для хорошей женитьбы мало пока.

В армии только бы хорошей специальностью овладеть, нужной, денежной, я так командирам и говорил. Они меня учиться посылали.

Вернулся после армии, хорошую работу быстро нашел, платят хорошо. За два года на двухкомнатную наэкономил. Присмотрел девушку, вот эту — Валю, скромную, красивую. Я ухаживать не стал, мы же по работе уже знакомы. Подошел к ней, так и так, пойдешь за меня, будем хорошо жить в двухкомнатной квартире. Она пошла. Мы пока детей не хотим. Комнату вот сдаем, деньги опять копим. А года через два и ребенка заведем, у нас к этому времени уже порядочно будет.

С вашей помощью.

Не помню, как разговор завернулся, я как-то этой Вале про Кама-сутру рассказал. Она гладить перестала, ко мне повернулась, глаза как в первый раз от сна отошли:

— Валер, ты дураку моему Сене эту книжку покажи.

Я этому Сене не только книжку (перепечатку) показал, но и почитать дал. Он вернул на следующий день. Не заинтересовался.

— Только Вале моей эту гадость не показывайте.

А про содержание сказал так:

— Там же все всем давно известное. Вот «по-обезьяньи», так это у нас «раком» называется.

— Ты что, Сеня? Да ты прочти! По-обезьяньи-то вот как и вот, совсем иначе.

— Ну все равно.

Вторжение войск СССР (у нас говорили: Варшавского пакта) в Чехословакию было самой острой новостью. (Во! 1968 год. Третий курс.) Валя с выпученными глазами (искренними, пылающими праведным гневом, возмущенными, яростными) на меня набрасывается:

— Да разве можно даже подумать, представить себе, чтобы мы — самая миролюбивая страна в мире, могли первыми ввести войска в другую страну?

— А в Венгрию?

— Ну, в Венгрию… Там так и надо было делать.

Этот прием глупого утверждения в споре запомнился мне на всю жизнь. Я этот пример часто студентам приводил как неопровержимый прием женской логики.

Раиса Павловна

Вспоминаю о ней с огромным удовольствием, с теплотой, с любовью.

Плата за комнату в 15, в 30 рублей, наверное, сейчас выглядит неправдоподобно, до смешного. Вот и я не представляю себе, как выкручиваются нынешние студенты, но и тогда цены росли. Уже и за тридцать нельзя было ничего найти, а больше мы тратить за квартиру не могли. Ну сорок. Все.

Пришли мы в очередной, сотый раз в Банный переулок — биржу жилья в Москве в те времена. Ну ничего и близко. Иногда такие цифры заламывают…

Я пессимист. Ни на что хорошее никогда не рассчитываю. И правильно делаю. Но когда плохо, тоже истерик не устраиваю, я этого, самого худшего и ждал.

Будем что-то искать. Выкручиваться.

Мы уж собирались уходить, другие пути искать, к нам подошла не старая еще тетка. Одетая и крашенная как бывшая проститутка.

Она думала, что так красиво.

— Пойдемте, ребята, со мной, не пожалеете.

— Сколько стоит?

— Не пожалеете.

И мы пошли.

Около сорока лет прошло. Нет, не жалею.

Жила она на Бутырском Валу, недалеко от Белорусского вокзала. Дом, как на старинных картинах московских мастеров. Бревенчатый, двухэтажный, косо осевший на один угол.

В коммунальной квартире на трех соседей ей, Раисе Павловне, принадлежали две смежные комнаты. Она шкафами от входной двери выгородила коридор. Там, за шкафами, — ее комната. А сам коридор между стеной и шкафами ведет к другой двери, в другую сторону, в нашу комнату. Наша комната как раз и располагалась над осевшим углом дома. Поэтому, когда Люся собиралась мыть пол, вода быстро стекала в этот угол и там набиралась, как в тазик.

И еще. В этой комнате за сотни-то лет множество раз переклеивали обои. Прежние не срывали. Так что в продранных местах можно было, только не ленись, насчитать двадцать, а то и больше слоев. А между ними клопы. Выученные, домашние.

Соседями была пара Лиля и Володя. Лиля, крепко сбитая, мясистая, симпатичная по-своему. Куркулистая, прижимистая, но, в общем, безвредная. Володя — худой бабник, вертихвост и весельчак без юмора и царя в голове. На вид, на внешний вид какой-то непутевый. Лиля держала его на коротком поводке, но разрешала погуливать. Мы были у них в комнате. Они ждали сноса дома, детей не заводили, а мебели накупили вдоль всех стен в два слоя.

Третьим соседом был Витя, самый гнусный подонок за всю мою жизнь, со своей расползшейся старухой-мамой.

Про красивых девушек иногда говорят: такие в метро не ездят. Ездят не ездят, но ясно, о чем речь. Вот также и Витя. Он был такой гнусью, каких в реальной жизни нету, не найдешь. Даже в тюрьме таких не держат. Только в кино. Витя был создан для того, чтобы в кино изображать, символизировать образцового подонка.

Он и выглядел так. Гнусный, мятый, как в блатной частушке сказано: «ширянный, ковырянный, в жопу запупыренный».

Половины зубов нет, поэтому противно, со слюной шепелявил.

— Валера, ты не представляешь, какая я по жизни мразь подзаборная…

Говорят, что если человек говорит, что он дурак, то это значит, что не такой он уж и дурак, если говорит, что подлец, — не такой уж и подлец…

Получается, если Витя говорит, что он — мразь, то не такая уж он и мразь. Такая. Только еще хуже.

— Как меня все ненавидят. И на воле, и на зоне. Ты думаешь, почему у меня зубов нет. Я еще пацаном был, меня соседские пацаны отлавливали за руки, за ноги и мордой об асфальт. И не раз, ты не думай, по пять раз подряд, пока уже и встать не мог. Зубов нет, лоб разбит, вся морда в крови.

— А как меня, Валера, на зоне били. Каждый раз до смерти. В себя прихожу у врача в палате, ногами били, железными прутами били, досками.

Жить учили, да не научили, жить остался, но такая же падла гнусная.

Иногда, когда Володи дома не было, Витя пытался подкатиться на общей кухне к Лиле. Но она его не боялась. Предвидя такую возможность, она перед тем, как начать готовить, кипятила чайник воды, и только Витя сзади подкрадывался, чтобы ущипнуть для начала ухаживания, она тут же хватала чайник и с криком: «Поберегись, окачу!» охлаждала мерзавца.