Чтение онлайн

И вот. Попадается мне статья. Большая, персональная. О не реабилитированном пока Меркулове. И неизвестно, будет ли. Но статья с претензией на объективность. И он сам как бы пообразованней подельников, и крови на нем на несколько литров поменьше, что определяется по звездам на погонах. И самое главное, у меня аж уши зашевелились, — о том, что он пьесу написал о доблестных чекистах, и она была поставлена и без успеха шла во МХАТе.

Дерьмо пьеса. Если бы не пост автора, не видать бы ей сцены. Выдержала всего несколько постановок и была снята. И в самом конце довольно сдержанной по тону статьи автор сказал, что работники Музея МХАТа под большим секретом сказали ему, что на самом деле пьесу эту написал другой человек, но фамилию не назвали. Спросите у меня, я знаю фамилию!

Еще один малозначительный вопрос. Зачем Никите Сергеевичу понадобились эти жуткие уничижительные характеристики уже приготовленного к смерти человека?

Тут у меня есть гипотеза. Мне кажется, это особенность русской или, лучше сказать, российской ментальности. Возможно, я плохо осведомлен, но что-то я не встречал такого ни у немцев, ни у американцев. Особенность эта состоит в максимальном, почти маниакальном, отождествлении человека с его социальной функцией, с тем делом, которое он выполняет по жизни. Согласно этой традиции, хорошие люди всегда высокие, стройные, широкоплечие, с ослепительной улыбкой (в этом смысле они похожи друг на друга, смотрите плакаты советских времен), а капиталисты толстые, чуть не лопаются, с тонкими, кривыми ножками. Наши бойцы спортивные и умелые, дружественные и остроумные, веселые и добрые, а немцы — нескладные, худые, недотепы с идиотской улыбкой на тонких губах. Гитлер — псих бесноватый, Сталин — необразованный параноик.

Ну, он параноик необразованный — тебе от этого полегчало?

Радостно тебе, патриоту, стало, что страной, в том числе и во время мировой войны, а в сумме девятнадцать тяжелых лет безраздельно правил психически нездоровый человек? Разве паранойя вождя хоть как-нибудь объясняет, что случилось в стране? Индустриализацию? Коллективизацию? Красный террор?

Куда санитары смотрели? Куда Ленин смотрел, когда симпатичного грузина увидел? Все эти молотовы, Кировы, Хрущевы, ордженикид-зе, берии, кагановичи и Микояны? Почему самые умные люди мира при встрече со Сталиным приходили в почти мистический восторг?

Потому что параноик!

Какой-то газетный щелкопер, как только разрешили, написал про Молотова, он еще жив был, что тот тупица, ничего в жизни не понимающий человек.

Ты, мелкая газетная шавка! Да я Молотова ненавижу куда как похлеще тебя, но он же в жизни встречался и беседовал с десятками, а то и сотнями царей-королей и премьер-министров, включая Ленина и Сталина. Многих писателей и ученых из самых заслуженных и гениальных. И ни один его тупицей не назвал.

Как же ты, шакал Табаки, посмел?

— А мне разрешили, доверили, тяв-тяв…

По этой черте менталитета поэты — это разлохмаченные, небрежно одетые люди, живущие если не в облаках, то под мостом, и любовь-то у них, и еда-то у них, и планы-то у них, и про умножение они ничего не знают, не понимают и понять не могут.

Каким может быть палач? Да никаким другим, как только у Хрущева сказано, а то люди не поверят, ни семьи у него, мерзкого, нет, кто за такого пойдет? А дома он собак и кошек для тренировки мучит. Дерьмо ест, мочой припивает.

Русских всегда удивляло, что эсэсовцы собак любили и гладили, а Гитлер так вообще с ребенком на руках и целует.

Не тронь девочку, припадочный, тебе положено быть с окровавленным топором в руках, как тебя Кукрыникса в четыре руки с натуры нарисовал.

Да вот хоть меня возьмите. Разве не я написал о самом Хрущеве: «Ну не дурак ли он, скотина тупая?» Скотина тупая, это, положим, правильно, но я же сам признал, что нет, не дурак.

Зачем же ругаться зря?

И все-таки, кажется мне, была у Никиты Сергеевича причина так беззастенчиво презрительно говорить о моем отце. Никаких документов и доказательств. Метод обычный для меня: настойчиво пытаюсь представить себя на месте…

На не своем месте. Чаще всего именно на месте моего отца.

Его арестовали в конце 53 года, а на заседание Политбюро вызвали «недавно» — в начале 56 или в конце 55. В промежутке полтора года постоянных допросов с применением пыток, дозволенных КПСС (я знаю это определенно, не скажу, из какого источника. Более того, подозреваю, что с ним делали подряд все то, что он сам делал с другими, то есть оплатили по счету). Так что от вживания в его образ у меня и ребра болели, и синяки на теле проступали.

За эти полтора года отец морально опустился и не только похудел, опал, постарел, погрузился в отчаяние и безнадежность. Начал молиться Богу, в которого никогда не верил, но Тот молчал. И тут…

Вызывают! В Кремль! Штаны не держатся, а пояс не положен, рубашка тюремная замызганная, а он так любил хорошо одеваться, вид загнанный…

Вот вводят его такого, больного, дряхлого, уже на полпути к сумасшествию (многие из его коллег на этих допросах с ума посходили), почти утратившего человеческий облик, во всяком случае гордость, пред светлые очи верховного самодура.

Тут в его слабеющем мозгу замелькала, забилась мысль, что, может, еще не поздно, можно еще спастись или хотя бы семью спасти (он, этот моральный выродок, очень свою семью любил и доподлинно знал, как поступают с семьями «врагов народа»). Кремлевские стены непрозрачны для моего мысленного взора.

Может быть, он, в свои пятьдесят один год, обвислым, замученным стариком встал в гордую позу и бестрепетно отвечал, как положено: палач палачу.

Не знаю. Не думаю. Едва ли.

Скорее, он упал на колени и стал, захлебываясь в словах, просить-умолять их оставить его в живых, дать искупить или хоть семью не губить — предстал перед ними в виде ничтожества.

Ничего, я его и таким принимаю и люблю.

Любой

Рой Медведев в работе «Конец коммунизма» пишет: «После своего отстранения от власти, находясь в изоляции на собственной даче, Хрущев писал: „Мои руки в крови. Я делал все, что делали другие". А встречаясь на своей даче в Петрово-Дальнем с драматургом Михаилом Шатровым, он говорил: „У меня руки по локоть в крови. Я делал все, что делали другие"». Степень окровавленности рук Никиты Сергеевича меня не интересует, я и не сомневался, но вот это «делал, как другие, как все, как любой…»

О Микояне:

— Да, от Ильича до Ильича, а что он мог сделать? Делал, как все, что прикажут.

О Кагановиче:

— От него ничего не зависело, делал что приказывали.

Маленков:

— А что он мог сделать? Кто его спрашивал? Делал, как все.

О Молотове:

— У него даже любимая жена сидела, что он мог сделать? Делал, как все…

О моем отце:

— Не он начинал, не он музыку заказывал, кого подводили, того он и бил, поступал, как все. Если бы его не стало, сотни, тысячи добровольцев на смену. Делал, как все, что приказывали, на своем рабочем месте.