Чтение онлайн

У Люси куртка поролоновая разодралась на предплечье, и он сделал медную заплатку, вроде тэту, еще долго носила. И пару браслетов. Спасибо, конечно, но браслеты были неотличимо похожи друг на дружку и…

Короче, и тут у Федорова не пошло. Не мог он выйти за пределы примитивной симметрии, лепил выпуклости, линии, завитушки простые, как орнаменты у школьника младшего класса. Не смотрятся. Тем более как-то при мне зашел Билл, сказал Федорову:

— Дай попообовать.

Юрка дал. Билл сел в самый дальний темный уголок и стал молотком куда более красивые, ну прямо талантливые узоры выбивать. С первого раза. Не имея за спиной лет работы гравером. Кто ни зайдет, а в основном художники:

— Это ты, Федоров? Ну прорвало тебя, пошло наконец, да ты талант…

Нет, не он — Билл.

Как после этого жить, работать?

И Федоров опять сменил специальность, стал прикладным художником. Кольца, колье, серьги, бусы, всякие женские украшения из самоцветных камней. И тут у него действительно пошло. Откуда только что взялось, он и сам почувствовал, через пару лет выставка, потом другая, в Киеве, еще одна, вот и в Москве, приняли его в Союз художников, в отдел прикладников.

Он теперь по два-три месяца в году пропадал, обычно на Урале, сам камни для своих поделок искал и находил. И теперь его рассказы были не о подводном нырянии, хотя он и этого не бросил, а о камнях. Урал, малахит, Алтай, Карадаг, сердолик. У кого, где, сколько, у кого какие. У него самого в мастерской стоял сундук. Может, ларь. Два метра в длину, по метру в глубину и высоту, лежачий шкаф. А в нем доверху камней. Несколько тонн. И еще тонна по мастерской, даже на стульях.

Федоров сам загорелый даже зимой, голова большая, коротко стриженная, лоб высокий, очки тяжелые, почти всегда, и когда сам говорит, и когда слушает, прихохатывает, говорит чуть в нос, без гнусавости, но с намеком на нее.

— Всякий профессионализм — технология. Научился делать безошибочно, просто и быстро то, что со стороны, непрофессионалу, кажется чем-то, чему научиться нельзя или трудно, что стоит очень дорого, — ты молодец, профессионал. Деньги, почет. Вот смотри, нравится?

Показывает мне кольца, еще без камней, пустые, с внутренней стороны гладкие, а с внешней резные, что ли, витые, двухэтажные.

— Как думаешь, долго я мучаюсь над таким?

— Долго.

— Сколько?

— Час, два.

— За полный рабочий день — четыре штуки. За сколько же я их продавать должен, чтобы пожрать? Смотри.

Включает секундомер. Берет две проволочки, по метру каждая, зажимает их вместе в тиски, а другие концы машинкой вроде той, что затачивает карандаши, закручивает в тугую косичку, засовывает в маленькие, но мощные валки, крутит, и с другой стороны выходит полуфабрикат заготовки для колец — резная стальная в косичку плетеная лента. Пятьдесят секунд.

— Рублю, — рубит на куски, — паяю, — паяет, — украшаю…

Несколько кусочков проволоки кладет на наковальню, направляет паяльник, и они в считанные секунды сворачиваются в маленькие шарики. Федоров укладывает эти шарики один за другим на только что скрученную заготовку для кольца и двумя движениями припаивает их. Ювелирная работа, хоть в музей.

По виду неимоверно трудоемкая, а все вместе десять минут на десять колец.

Еще интересней сами камни.

— Выбери любой.

Грубые, неправильной формы булыжники разных размеров. По виду, по цвету одинаковые. Беру не самый тяжелый. Федоров тут же комментирует:

— Копейчатая яшма. Одобряю выбор. Нравится?

— Булыжник.

Юрка берет камень двумя руками и циркулярной пилой за секунду распиливает его надвое, поворачивает ко мне обе половинки. Булыга и булыга, теперь гладкая. И тут Федоров… Большим языком снизу доверху облизывает срез. Он делал это при мне десятки раз. Всегда изумительно. Наверное, у него от этой процедуры и нутро такое же черное, как руки (Оооо! Так ведь он и умер от рака желудка. Не тогда ли, когда камни облизывал, заразился?). Зато камень, облизанный камень начинает сиять, едва ли не светится. То зеленые концентрические омуты, темнеющие или светлеющие к центру, то закручивающиеся сами в себя, розоватые или бирюзовые. Пещеры, гроты с прорытыми в них светящимися ходами… Чудеса.

Давно уже умер Юра Федоров.

Никогда он не был моим близким, лучшим другом, я так и не изжил в себе некоего недоброжелательного недоверия к нему, чуть ли не презрения. Будто бы он не самосветящийся был человек, а живущий отраженным светом. Будто он крутился, как мотылек, вокруг людей творящих, питаясь их энергией.

А вот умер он — никого так не жалко, как его, никого из ушедших друзей так часто не вспоминаю, как Юру. Память, добрая память, добрей, чем при жизни, осталась. И еще несколько колец, которые он когда-то подарил Люсе, и она до сих пор носит их с удовольствием.

Лито

В первый или во второй день нашего повторного знакомства с Федоровым он подвел ко мне для возобновления знакомства еще и Владика. Сложилось впечатление, что это Владик-то и науськал Юру подойти ко мне. (Повторюсь, но меня никогда не оставляло подлое подозрение в некоторой вторичности Федорова. Каюсь.) Я этого Владика хорошо помнил по школе, он учился с Юрой в одном классе.

Заковыристая национальная фамилия. Я старался держаться от него подальше. Еще подумают, что я тоже еврей. В школе он был фигурой заметной. Фамилия вот. Хейфец, Боксер и Родос рядом с такой не тянули. В шахматы, в наш национальный вид спорта, играл почти лучше всех в школе, на второй или на третьей доске в сборной, а я на шестой — восьмой. Я не интересовался, но говорили, что стихи пишет.

Как и многие другие, полагал, что писать-то все могут, у нас вон в лагере полно было поэтов, будто за это их и сажали, но настоящие поэты давно умерли. Последним был то ли Маяковский, то ли Есенин.

Но, пожалуй, самое главное для нашей хулиганской школы было то, что этот, как я назвал его, Владик занимался боксом. Имел второй взрослый разряд, а при всей спортивности нашей школы, второразрядников по боксу было всего трое, а он был о-го-го чемпионом симферопольского «Буревестника» — нищего спортивного общества студентов и школьников.

Он вел секцию бокса в школе; фотография сохранилась, что я посещал эту секцию. Владик заикался, хотя среди близких мне по жизни людей заик было достаточно и без него. Заикался он не вполне стандартно. Во-первых, когда надо было во всяких кафе читать стихи при публике, он не заикался вовсе. Другие именно при чужих от волнения начинают заходиться, а он закидывал голову, закрывал глаза, несколько секунд его кадык истерически дрожал, потом Владик открывал глаза и бросался на амбразуру, без заиканий. А вот как раз в домашних условиях, за чашкой чая, в мирной беседе он говорил:

— В лито пришел новый парень-рень-рень.

Заикал не начало, как все, а конец слова.

К моменту нашего повторного знакомства бокс и шахматы он забросил, сменил фамилию на украинскую и был ведущим поэтом среди молодых в литобъединении при главной областной газете «Крымская правда»[9]. И этот Владик сразу же пригласил меня посетить заседание их литобъединения. И я пошел. Не очень-то рвался, только еще поэзии в моей жизни не хватало, но пошел. Любопытен был и ненасытен.