Чтение онлайн

Вольф выбрав тактику не признаваться, ответил:

— Я инженер. Работаю на заводе. Вы зря тратите время.

Сотрудник со шрамом, наклонившись, шепнул ему:

— Время? У нас его много, Петров. А вот у тебя его нет.

Вольф, глядя в глаза сотруднику, молчал, он понимал, что допросы будут все жестче.

Эрвин фон Вицлебен шагал по заснеженному лесу, где февральский холод 1936 года пробирал до костей, а высокие сосны и дубы, возвышались над землёй, словно стражи. Их ветви, отягощённые снегом, изгибались под ветром, а серое небо, затянутое низкими облаками, отбрасывало тусклый свет. Его шинель, тяжёлая от сырости, колыхалась при каждом шаге, а руки, сжимавшие охотничье ружьё с холодным стволом, коченели, несмотря на шерстяные перчатки. Пальцы, онемевшие от мороза, едва чувствовали спусковой крючок, и Вицлебен, стиснув зубы, пытался сохранить тепло, переминаясь с ноги на ногу. Снег хрустел под его сапогами, каждый шаг отдавал эхом в тишине леса, где карканье ворон, сидящих на голых ветвях, смешивалось с щебетанием синиц, мелькавших в кустах, и далёким уханьем совы, скрытой в глубине чащи. Рядом шёл Гюнтер фон Клюге, его дыхание вырывалось густым паром, а глаза, внимательные и цепкие, шарили по земле, выискивая следы оленя или кабана, чьи отпечатки, глубокие и чёткие, виднелись на белом покрывале снега. Лес, окутанный серой мглой, был тих, лишь ветер шелестел в ветвях, сбрасывая снег с сосновых игл, которые падали с мягким шорохом. Вицлебен, остановившись у глубокого следа оленя, провёл пальцем по краю отпечатка, снег был рыхлым, свежим, ещё не схваченным морозом. Он сказал:

— Гюнтер, след свежий. Олень близко, был тут не позже получаса.

Клюге, поправив ружьё на плече, кивнул, его глаза пробежались по горизонту, где сосны смыкались в плотную стену. Его голос был ровным, но с ноткой тревоги, едва уловимой, как шорох снега:

— Вижу. След глубокий, зверь тяжёлый, взрослый. Но ты не о зверье хотел поговорить, верно? Я вижу, ты стал задумчивый. Что у тебя на уме?

Вицлебен, прищурившись, смотрел в чащу, где тени сосен сгущались, а снег падал медленно, покрывая их следы тонким слоем.

— Этот ефрейтор, Гюнтер. Выскочка, который играет Германией, как своей игрушкой. Он не тот, кто нам нужен. Его речи, его планы — это путь к пропасти.

Клюге, замерев, огляделся, его взгляд пробежал по голым ветвям, где ворона, каркнув, сорвалась и улетела, хлопая крыльями. Его голос был тихим, словно он боялся, что его слова унесёт ветер:

— Осторожно, Эрвин. Даже сосны могут слушать в эти времена. Но я согласен — он ведёт нас к хаосу, а не к величию.

Снег падал гуще, покрывая их шинели белым налётом, а холод пробирал сквозь одежду, заставляя тело дрожать. Вицлебен, чувствуя, как пальцы немеют, достал серебряную фляжку со шнапсом, её поверхность была холодной, но содержимое обещало скорое тепло. Он отхлебнул, и горло обожгло резким теплом, которое растеклось по груди. Передав фляжку Клюге, он сказал с лёгкой хрипотцой:

— Выпей, Гюнтер. Холод кусается, а нам ещё идти. Этот разговор… он давно назрел, и лес — это сейчас единственное место, где мы можем говорить.

Клюге, приняв фляжку, сделал глоток, шнапс согрел его, и он вытер губы тыльной стороной перчатки, оставив на ней снежинки:

— Назрел. Но говорить такое — это всё равно что стрелять в темноте, промахнешься и только навредишь себе. Его шпионы повсюду — в Берлине, в штабе, даже здесь. Что ты задумал?

Вицлебен, вытерев снег с приклада ружья, ответил:

— Задумал? Ничего. Это просто мои мысли. Этот выскочка рвётся к войне, но армия — не его игрушка. Мы служим Германии, а не его прихотям.

Клюге, заметив новый след оленя, указал на него пальцем, он говорил осторожно, словно он взвешивал каждое слово:

— Германии, да. Но как служить, если он толкает нас к развалу страны?! След впереди, идём тихо, Эрвин.

Они двинулись глубже в лес, где сосны смыкались плотнее, а снег, хрустя под сапогами, заглушал их шаги. Вороны, сидя на высоких ветвях, каркали, словно предостерегая, а синицы, мелькая в заснеженных кустах, щебетали, добавляя жизни в мёртвую тишину леса. Совы, скрытые в глубине, изредка подавали голос, их уханье отдавалось эхом, усиливая ощущение уединения. Вицлебен, выслеживая оленя, шепнул:

— Ефрейтор не видит дальше своего носа. Его планы — авантюра, а не стратегия. Что говорят в штабе? Есть ли там те, кто разделяет наши мысли?

Клюге, прицелившись в чащу, где мелькнул тёмный силуэт оленя, ответил, чуть напряжённо и сдержанно:

— В штабе шепчутся, Эрвин. Генералы недовольны, но боятся. Его глаза и уши везде — в казармах, в кабинетах. Стреляй, олень близко.

Вицлебен, подняв ружьё, прицелился, его глаза сузились, следя за тенью в чаще. Палец замер на спусковом крючке, дыхание затаилось, но в последний момент олень, почуяв опасность, метнулся в сторону. Выстрел гулко разнёсся по лесу, вороны вспорхнули с ветвей, их крики разнеслись над заснеженной землёй, но олень исчез в тени сосен. Вицлебен, опустив ружьё, сказал спокойно, но с лёгкой досадой:

— Промах. Как и этот ефрейтор — промах для Германии. Гюнтер, есть ли у нас союзники в армии, кто готов не просто шептаться, а действовать?

Клюге, перезаряжая ружьё, вставил новый патрон с лёгким щелчком, его голос был тихим, почти шёпотом:

— Союзники? Есть те, кто думает, как мы, но молчат. Действовать опасно, Эрвин. Один неверный шаг — и мы окажемся в подвалах Гестапо. След впереди, идём дальше.

Холод усиливался, пальцы Вицлебена, сжимавшие ружьё, онемели, кожа на костяшках покраснела, и он снова отхлебнул шнапса, передавая фляжку Клюге. Жидкость обожгла горло, но тепло растеклось по телу, ненадолго отгоняя мороз. Моральная дилемма сжимала его: долг перед Германией требовал верности, но Гитлер, с его безумными планами, казался угрозой, которую нельзя игнорировать. Внезапно хруст ветки неподалёку заставил их замереть. Звук был резким, не похожим на шорох снега под лапами зверя. Клюге, подняв ружьё, шепнул, голос был напряжённый, с едва уловимым страхом:

— Слышал? Это не зверь. Кто-то следит за нами?

Вицлебен, оглядевшись, всмотрелся в тени между соснами, где снег лежал нетронутым, но лёгкое движение воздуха подсказывало, что лес не так пуст, как кажется. Он сказал:

— Может, кабан. Но в эти времена, Гюнтер, даже лес не безопасен. Идем дальше?

Клюге, сжав ружьё, кивнул:

— Идем, Эрвин.

Горы Абиссинии, окутанные ночной мглой февраля 1936 года, дышали холодом, а звёзды, бесчисленные и яркие, мерцали над вершинами, отбрасывая призрачный свет на каменистые тропы, где деревья дрожали под резкими порывами ветра. Река в долине текла медленно, её воды, чёрные, как ночь, отражали звёзды, а вой шакалов, эхом разносившийся по ущельям, вплетался в шорох листвы, создавая зловещую симфонию.

Абиссинский воин Алем, высокий, с кожей, тёмной, как обсидиан, и глазами, горящими решимостью, притаился за скалой, его босые ноги мёрзли на ледяных камнях, но сердце билось ровно, готовое к бою. Его винтовка, старая, с потёртым прикладом, лежала в руках, её холодный ствол обжигал пальцы. Рядом, укрывшись за валуном, стоял советский командир Иван. Его лицо, покрытое щетиной, было напряжённым.

Двести советских солдат, рассредоточившихся в лесу, ждали сигнала, их шаги заглушались хрустом веток и шорохом листвы. Итальянский лагерь внизу, окружённый частоколом из брёвен, освещался кострами, чьи языки пламени бросали тени на палатки, ящики и склад, полный снарядов, укрытый брезентовым навесом, окружённый пулемётными гнёздами.

Алем, всматриваясь в лагерь, шепнул Ивану:

— Иван, часовые у склада. Три пулемёта на вышках, патрули проходят каждые восемь минут. Взрыв склада разнесёт весь лагерь в щепки.

Иван, прищурившись, изучал лагерь, где силуэты итальянцев двигались у костров.

— Алем, похоже, что на это складе весь арсенал и снаряды целого полка. Охрана у них крепкая. Твои бомбы надёжны? Один промах, и мы все погибнем.

Алем, сжав винтовку, кивнул, его глаза сверкнули решимостью, но голос дрогнул от моральной дилеммы:

— Бомбы готовы, Иван. Но эта война… мы проливаем кровь ради свободы, но какой ценой? Можем ли мы доверять твоим людям до конца? Что вы не оставите нас один на один с Муссолини?

— Мои люди здесь, чтобы помочь, Алем. Но в этом бою основная роль у вас. А мы прикроем фланги. Повтори план ещё раз.

Алем, указал на тропу, ведущую к лагерю:

— Разведчики отвлекут южный фланг — зажгут факелы, выстрелят в воздух, закричат. Итальянцы побегут туда. Мы с севера проберёмся к складу. У нас сорок бомб, их хватит, чтобы всё разнести. Твои пулемёты должны держать фланги, и не дать нас окружить.