Чтение онлайн

Он постучал трижды, звук эхом отозвался в узком подъезде. Дверь скрипнула, открываясь медленно, и в проёме появился мужчина средних лет, чья фигура, высокая и чуть сутулая, заполнила дверной проём. Его лицо, с глубокими морщинами у глаз, выражало усталость, но взгляд, ясный и живой, выдавал ум и решимость. Волосы, тёмные и с проседью, были аккуратно зачёсаны, а темно-серый костюм, с идеально выглаженным галстуком, говорил о статусе, но без показной роскоши. Он носил очки в тонкой оправе, за которыми карие глаза, внимательно изучали Рябинина. Его манеры, сдержанные, но с лёгкой теплотой, выдавали привычку к общению с людьми высокого ранга.

Мужчина, отступив, жестом пригласил войти, его голос, глубокий, с лёгким провансальским акцентом, звучал умиротворенно:

— Мсье, вы из Марселя? Проходите, прошу. Париж холодный сегодня, не правда ли?

Рябинин, кивнув, шагнул внутрь, его шаги гулко звучали по паркету, покрытому тёмным лаком, который блестел под светом хрустальной люстры. Квартира, довольно просторная, но при этом уютная, дышала старым Парижем: стены, обитые тёмно-зелёными обоями с узором лилий, украшали картины в золочёных рамах — пейзажи Прованса и портреты в стиле прошлого века. Окна, высокие, с тяжёлыми бархатными шторами, выходили на улицу Риволи, где шум трамваев и голоса прохожих едва доносились сквозь стекло. Книжный шкаф, массивный, из красного дерева, занимал одну стену, его полки ломились от томов в кожаных переплётах — философия, история, политика. Стол, круглый, покрытый белой скатертью, стоял у окна, на нём стоял хрустальный графин с коньяком, два бокала, тарелка с сыром и багетом, нарезанным тонкими ломтями. Камин, где тлели дрова, отбрасывал тёплый свет, а кресла, обитые тёмной кожей, скрипели под весом. Воздух был пропитан теплом и лёгким ароматом старых книг, смешанным с нотами коньяка. Мужчина, указав на кресло, заговорил, его голос стал немного тише:

— Присаживайтесь, мсье. Коньяк? Это арманьяк, из моих краёв. Помогает согреться в холодные вечера.

Рябинин, сняв шляпу и пальто, повесил их на вешалку у двери. Он сел, его глаза скользили по комнате, отмечая каждую деталь — от бронзовых часов на камине до стопки газет на столике. Он ответил:

— Благодарю, мсье. Коньяк — это хорошая идея. Париж утомляет, знаете ли, особенно после поезда. Вы давно здесь живёте?

Мужчина, наливая коньяк в бокалы, ответил, его пальцы, тонкие, но уверенные, двигались плавно, а глаза мельком взглянули на Рябинина:

— Пять лет, мсье. Париж — это город, где всё кипит, но я привык. Работа в министерстве отнимает время, но дом… он спасает меня, тут я отвлекаюсь от забот. А вы? Надолго ли в Париже?

Рябинин, взяв бокал, слегка повертел его, наблюдая, как свет камина играет в янтарной жидкости:

— Ненадолго, мсье. Улица Риволи — красивое место, но слишком уж шумное. Всюду толпы. Не устаете от шума?

Мужчина, отпив коньяк, улыбнулся, его лицо смягчилось:

— Это Париж, мсье. Улицы, кафе, митинги — всё это часть жизни. От чего я устал, так это от политики и постоянной борьбы. Вы читаете газеты?

Рябинин, сделав глоток, почувствовал тепло коньяка, его взгляд упал на газеты, где заголовки упоминали недавние забастовки:

— Читаю, мсье. Париж неспокоен. Рабочие, студенты — все чего-то хотят. А вы? Чего бы вы хотели?

Мужчина, откинувшись в кресле, посмотрел на огонь в камине, его голос стал глубже, с ноткой убеждённости:

— Чего хочу я? Мсье, я вижу, как фашизм растёт в Европе, как он душит идеи свободы. Я верю в равенство, в дело, которое больше нашего эгоизма. Поэтому я здесь, с вами. Но скажите, что привело вас? Не ради же разговора о Париже вы ехали из Марселя.

Рябинин, сжав бокал, посмотрел мужчине в глаза. Он уже понял, что перед ним французский чиновник, симпатизирующий коммунистам, но скрывающий свои взгляды от общества. Он сказал:

— Дело, мсье. Москва ценит тех, кто разделяет её взгляды. Но такие разговоры… они опасны, даже в Париже. Вы уверены в своём выборе?

Мужчина, поставив бокал, наклонился ближе, его лицо стало серьёзнее, голос понизился до шёпота:

— Уверен, мсье. Фашизм — это враг, который уничтожит всё, во что я верю. Я готов помогать, но мне нужно знать — что вы хотите? Документы? Сведения? Я не мальчик, чтобы играть в недомолвки.

Рябинин, помедлив, отпил коньяк, его пальцы нервно сжали бокал, голос стал холоднее:

— Сведения, мсье. О том, что происходит в министерстве. Какие планы у Франции, что обсуждают в кабинетах. Но это риск. Для вас, для меня. Вы должны будете часто рисковать и подвергаться опасности.

Мужчина, кивнув, встал и подошёл к шкафу, его движения были плавными, но в них чувствовалось напряжение. Он достал папку, перевязанную лентой, и положил её на стол:

— Это начало, мсье. Здесь — письма, заметки. Не всё, но достаточно, чтобы Москва поняла мои намерения. Но я хочу гарантий. Если я продолжу, что будет со мной?

Рябинин, посмотрев на папку, почувствовал, как сердце забилось быстрее:

— Гарантии? В нашем деле их мало, мсье. Я не могу вам обещать то, в чем сам не до конца уверен. Но Москва не забывает тех, кто ей помогает. Вопрос в другом — что вами движет? Вера или только страх?

Мужчина, вернувшись к креслу, отпил коньяк:

— Вера, мсье. Я видел, что фашизм делает с людьми. Я не хочу, чтобы Франция пала, как другие. Но я не глупец. Если меня раскроют, моя жизнь кончена. А ваша?

Рябинин, поставив бокал, посмотрел на огонь:

— Моя жизнь? Я пока живу, и не загадываю слишком далеко. Я знаю только, что я не должен умереть, пока миссия не закончена. Но скажите, мсье, Париж — это город слухов. Здесь все друг про друга сплетничают. Как вы храните свои тайны?

Мужчина, усмехнувшись, ответил:

— Тайны? Я мало с кем разговариваю на подобные темы. Давайте говорить прямо, мсье — что дальше? Я даю вам бумаги, а вы?

Рябинин, разглядывая папку, сказал:

— Дальше, мсье, мы продолжаем с вами сотрудничество. Вы даёте сведения, я передаю их дальше. Но знайте, что однажды ступив на этот путь с него никогда не сойти.

Мужчина, допив коньяк, кивнул, его лицо, освещённое камином, выражало решимость, но глаза выдавали страх:

— Я готов, мсье. Ради дела, ради будущего. Но помните — я доверяю вам, как коммунисту и борцу за справедливость. Не подведите.

Рябинин, встав, спрятал папку в чемодан, его шаги к двери были тяжёлыми, а мысли, полные сомнений, кружились вокруг его миссии, мужчины и цены, которую оба могли заплатить.

Рассвет февральского дня 1936 года озарил порт Валенсии, где море, серое, с тяжёлыми волнами, билось о каменные пирсы, покрытые зелёным мхом и белёсой солью, а пена, шипящая, как кипящая вода, разбивалась о камни, оставляя мокрые следы. Небо, низкое, затянутое свинцовыми тучами, роняло мелкий дождь, и берег, усеянный гладкой галькой, блестел, отражая тусклый свет. Порт, окружённый складами, чьи стены, некогда белые, пожелтели и потрескались от времени, бурлил: матросы, в промокших брезентовых куртках, с лицами, обожжёнными ветром, тащили ящики с рыбой, вином, тканями, их хриплые голоса сливались с лязгом железных кранов, скрипом канатов и стуком тележек по булыжнику. Чайки, с резкими, почти человеческими криками, кружили над водой, их белые крылья мелькали в сером свете, а некоторые, самые смелые, садились на пирс, выхватывая крошки из-под ног.

Город Валенсия, раскинувшийся за портом, медленно просыпался: узкие улочки, вымощенные неровным булыжником, блестели от дождя; дома, с белёными стенами, покрытыми трещинами, и красными черепичными крышами, теснились друг к другу; ставни, выцветшие от солнца, скрипели, открываясь под руками женщин в длинных юбках. Рынки, с деревянными прилавками, уже оживали: торговцы, в грубых фартуках, раскладывали апельсины, чья яркая кожура сияла в сером свете, оливки, блестящие, как жемчуг, и багеты, хрустящие, только из печи; их звонкие голоса перекрикивали шум толпы, где рабочие, в потёртых кепках, и женщины, с корзинами, спорили о ценах. Пейзажи вокруг Валенсии открывали все великолепие юга: оливковые рощи, чьи серебристые листья дрожали под ветром, покрывали холмы, мягкие, как бархат; виноградники, еще голые в феврале, тянулись к горам, чьи вершины, окутанные туманом, терялись в облаках; море, бескрайнее, сливалось с горизонтом, где силуэты кораблей, тёмные, как тени, вырисовывались в дымке.