Чтение онлайн

Картинка всё так же прыгала и рассыпалась, но слова долетали четко, обретая плоть и вес. Они были о другом городе, о другой боли, о другой победе, доставшейся слишком дорогой ценой. Ценой, которую мы успели посчитать до копейки.

— Держи, Никитич, — тихо, без всякой издевки, сказал Степан Николаевич. — Держи крепче. Надо послушать.

И Константин Никитич держал. Он стоял с поднятыми руками посреди комнаты, как тот самый памятник, который ему никогда не поставят. И в хрипящем голосе телевизора, в упрямстве этого неутомимого человека, в молчаливом внимании выживших ветеранов нашей маленькой, никому неведомой, войны было в тысячу раз больше правды, чем во всех отутюженных дикторских речах.

Я всё-таки не выдержал, соскочил с кресла и метнулся на кухню. Быстро вытащил из холодильника пару плиток шоколада, аккуратно развернул и разгладил фольгу. Оглянулся по сторонам и нашел небольшую прямоугольную доску — на ней Никитич мясо резал. Обернуть и пройтись изолентой по краю было секундным делом.

После этого я занёс импровизированный экран в комнату, прислонил его за стенкой телевизора, а после взял из рук Никитича антенну и поставил рядом со своим творением.

К удивлению Николаича сигнал стал чётче и увереннее. Я видел недоумение на его лице.

— Вот как-то так, — произнёс я. — Как-то так.

На экране возникло лицо Тоньки-пулемётчицы. Хмурое, обрюзгшее лицо усталой женщины. Взгляд спокойный, уверенный… Потом её лицо сменилось изображением братской могилы, где в кучу были свалены десятки тел.

— Вот результат действий этой женщины, которая притворялась фронтовичкой и надеялась, что война всё спишет, — раздался голос диктора. — Но человеческую память не убьёшь! И суд человеческой памяти должен вынести справедливый вердикт убийце!

— Ну и рожа, — помотал головой Никитич, усаживаясь рядом с Николаевичем. — И ведь пройдёшь мимо такой, а не подумаешь, что жала на гашетку, отправляя в землю сотнями.

— Я бы подумал. Вон, какая у неё складка носогубная. Точно — убийца, — проговорил Степан Николаевич. — Уж я-то разбираюсь…

— Да, уж ты-то разбираешься! Если бы не Петруха, то вовсе бы не нашли Марию. Так бы и померли, не найдя нашу карательницу. Чтобы ты сказал потом Богу на небесах?

— Сказал бы, что я атеист и ни хрена в него не верю, — поднял вверх палец Степан Николаевич. После этого повернулся ко мне. — Ну что, всё верно оказалось! А тебе откуда про эту гниду стало известно? И почему не сдал раньше?

— Потому что придержал это, как козырь в игре престолов, — хмыкнул я.

— Чего?

— Чего-чего, да кому я скажу-то? Кто поверит слову простого инженера? Тем более, если оно сказано против фронтовика? Ведь у неё муж какой, да и сама она себе легенду вон какую создала! Меня бы просто сожрали. А после суда над племянником Мелитона Кантарии вообще бы прижали к ногтю так, что ни вздохнуть, ни пёрнуть! — пожал я плечами.

— Ну, так-то да, правда в твоих словах есть, — кивнул Константин Никитич.

— А есть ли правда в ваших словах? Ведь вы же обещали меня проводить вместо Марии…

— Раз обещали, то так оно и будет. Мы от своих слов вовсе не отказываемся. Правда, проведу я тебя один, из Степана какой ходок… Ему бы до туалета вовремя добежать, — хмыкнул Никитич.

— Добегу, за это не волнуйся, — буркнул Степан Николаевич.

— А я всё-таки иногда переживаю. Мне же на этом диване потом ещё спать придётся!

— А может и не добегу. Ой, чего-то прихватило, аж мочи нет, — схватился за живот Николаич.

— Мордой в твоё натыкаю, как котёнка! — пригрозил Никитич.

— Отпустило… Умеешь ты уговаривать!

— Когда мы выдвинемся? — напомнил я о теме разговора.

— А завтра и выдвинемся. Твоя нога зажила, так что… Есть планы, куда вообще подашься?

Я посмотрел на них. На двух старых ветеранов, которые дальше продолжат заниматься своей деятельностью. Сказать им? А что если…

Ну да ладно, эти не сдадут. Всё-таки раньше не сдали, так что теперь-то что?

— Есть. Я планирую податься в Зиген. Там будет проходить Шахматная олимпиада и я хочу раствориться в приехавших гостях. А потом также планирую уехать дальше. Сперва в Канаду, а потом в Америку.

— Ого, далековато ты собрался… Но зачем? Или об этом нельзя спрашивать? — посмотрел на меня Никитич.

— Я хочу уничтожить Америку, — просто озвучил я свою главную цель.

— Ого, ну ни хрена же себе, — присвистнул Николаич. — Вот это ты дал! Да ты и в самом деле не «простой человек», каким тебя описал Вацлав. Ну, если у тебя и дальше будет получаться также хорошо, как со «Свободной Чехословакией», то мне кажется, что через пару лет статуя Свободы звезданётся в воду!

— Если что — можешь рассчитывать на нашу помощь и поддержку, — чуть пафосно сказал Никитич.

— Если могу рассчитывать, то… Тогда попросите кого-нибудь третьего ноября этого года на разъезде «Сельмаш» не пускать к путям маленькую девочку. Она упадёт под колёса поезда «Москва-Баку», а тот, под чьим предводительством Кентария и Егоров водрузили флаг над Рейхстагом, бросится её спасать. А после Алексей Берест, стоявший на крыше Рейхстага, умрёт. Геройски умрёт. Но… Он не должен умирать. Он не Мелитон, который пытается орденом выгородить преступника. Он своей жизнью заплатит за жизнь девочки. Незнакомого ему ребёнка… Он не получил Героя на грудь, но остаётся им внутри. И это под его руководством было водружено знамя. И это он сделал ту самую знаменитую фотографию! Чего вы так смотрите? Приснилось мне это, вот! Может быть, я ошибаюсь, но ведь я прошу такую малость.

— Тихо-тихо, чего ты так разошёлся, — поднял руку Никитич. — Всё сделаем. Если даже просто сон приснился, то всё равно найдём людей, которые покараулят. Да и за Береста походатайствуем. Не дело это такому человеку с одним орденом Красного знамени оставаться.

Я кивнул. Кивнул и улыбнулся. Эти фронтовые люди не сдадут. Они сделают всё, как сказали. Потому что привыкли так жить. И ради таких вот людей стоило продолжать делать свою работу.

Через три дня я вышел к Бернау. Константин Никитич проводил меня до границы, помог перебраться через колючку и распрощался. Дальше я двигался уже сам, осторожно обходя посты пограничников.

Возле населённого пункта сменил защитную одежду на более подходящий костюм. Теперь я выглядел как добропорядочный студент, приехавший к родным на выходные.

Немецкий городок встретил меня тишиной и спокойствием. Редкие прохожие кивали при встрече. Вот чем мне нравятся небольшие городки, так это вежливостью — если в крупном городе мимо тебя пролетают и уже можно считать за счастье, если не толкнут или не приложат с локтя, то в таких городках вежливость превыше всего.

Дети здороваются, взрослые кивают. Городок чистенький, опрятный. Сразу видно, что люди любят то место, в котором живут.