Чтение онлайн

— Вам попало за меня... Вы им скажете... Я маленькая...

— Ты очень неумело притворяешься. Я — не психиатр, но поняла. Врач специалист побеседует с тобой пять минут — и отошлет в зону и напишет, что ты симулировала. Ты слышала вчера от полковника, что симулянтов судят как саботажников?

Двадцать пять лет лагерей.

— Он грозится...

— К сожалению, полковник сказал правду. На моей памяти за симуляцию осудили не одного заключенного, на двадцать-двадцать пять лет.

— Докладывайте! Выдавайте! Я думала, вы добрая... Вы злитесь, что вам попало за меня! Надзиратели лучше вас!

Добрее!

— Не кричи! — строго приказала Любовь Антоновна. Лида притихла. — Ты глупая девчонка, не понимаешь, что гово ришь.

— Почище вас понимаю!

— Времени нет спорить с тобой. Вчера ты нажаловалась полковнику...

340

— Вы на меня за это наговорить хотите? Наговаривайте!

По-вашему не будет! Не все такие старые ведьмы, как вы! — кричала Лида.

— Тише! Услышат. Дай мне сказать. Твоя жалоба полков нику пошла мне на пользу. Он сделал вид, что рассердился, посадил нас обеих в карцер, правда, по разным камерам. Я

слышала, когда ночью тебя забирали. Полковник это сделал для того, чтобы заранее не испугать капитана. Пока мы с тобой сидели в карцере, он тщательно проверил жалобу, и она под твердилась. Полковник позвонил начальнику управления Орло ву. Орлов ответил, чтоб меня немедленно отправили на другую командировку или в больницу как врача.

— Почему же вас в больницу? А меня?

— Чтобы капитан не смог меня наказать. В больнице мне было бы лучше, но там не нужны врачи по моей специально сти. Начальство больницы согласно взять меня как психиатра.

Но у них пять душевнобольных, а чтобы держать врача — нужно шесть. Привезут тебя — останусь и я. Вот почему я и учу тебя, как надо вести себя правильно. Стала бы я о всякой девчонке задаром беспокоиться.

...У меня получается складно... никогда не предполагала, что я сумею сочинить такую правдоподобную ложь... Лида обозлена, запугана... Если я попытаюсь уговорить ее, она не поверит мне... Мало кто верит одним добрым намерениям...

Девчонка не лишена смекалки: раз выгодно мне — я ее союз ник, что бы ни произошло вчера... Я научилась лгать... Радуй тесь, Гвоздевский! Запишите себе... Только куда? В актив? Или в пассив?

— Вы мне поможете? — с надеждой спросила Лида. — Им ничего не скажете? Ничего-ничего?!

— Ты мне поможешь, а не я тебе... Я хочу отдохнуть в больнице, а без тебя я туда не попаду.

— Есть все-таки на свете правда! Перед тем, как жало ваться, я одной девчонке в бараке сказала об этом. Она меня пугала, что полковник накажет. А он вон какой хороший дядька оказался. Вчера я на него чего только не подумала. Я еще на этих оглоедов пожалуюсь, которые меня почыо из карцера забрали... Один хороший надзиратель, а другие...

— Расскажи мне, что с тобой случилось ночью.

341

— Зачем вам? — насторожилась Лида.

— Я передам начальнику управления, когда буду рабо тать в больнице врачом. Расскажу, что заключенных сводят с ума, и он строго накажет виновных. Ты не собираешься им прощать?

— Заразы они!.. Все! Только один хороший. Он вел меня из карцера.

— Чем же он тебе понравился? Красивый? — Лида улови ла насмешку в голосе доктора.

— Вы не смейтесь над ним. Я его в лицо не разглядела, темно было. И вообще я на мальчишек не заглядываюсь, очень нужны они мне, — Лида наморщила нос.

— Наверно нужны, если защищаешь.

— А вот и нет совсем. Меня на свободе парень ждет, не го что эти вахлаки. Только тот надзиратель спас меня. Не он бы, мне знаете, что было бы! Боязно и подумать.

— Ты расскажи мне обо всем, чтобы невиновного не на казали, — равнодушно предложила Любовь Антоновна.

...Что это? Чья-то хитрость? Или...

— Пришли за мной в карцер двое. Вы стали говорить, что неправильно почыо уводить из карцера, а второй надзиратель открыл дверь в вашу камеру и ударил вас. Когда мы вышли, первый его ругать стал: «За что, — спрашивает, — старуху ударил?» Тот плюнул и ушел. А я с хорошим надзирателем осталась. Он говорит мне: «Наши дежурники, — он ругатель ное слово сказал, я не буду его повторять, — тебя хотят». Сами догадываетесь, чего они хотели. Я заплакала и говорю ему: «Я

девчонка! Я пи с одним мальчишкой не целовалась даже...

Я на вас жаловаться буду, вам всем попадет». Тогда надзира тель тот испугал меня совсем: «Дура ты! Они в карты играли и один выиграл. Он и начнет. Когда сделают все, разденут тебя догола, на живот бутылку самогонки поставят, будут пить. А выпьют — на твоем животе в буру сыграют. Они так заранее договорились. Я своими ушами слышал». «Врешь ты все! — говорю ему. — Не делают так с живыми людьми. В

какую буру?» — спрашиваю я его. «Игра так называется — бура. С заключенными девчонками так часто делают». Я как услышала от него такие слова— и в слезы. Стала просить его, чтоб он спрятал меня где-нибудь. «Где я тебя спрячу? — гово рит он. — В зоне везде найдут. Ты сделай так: полезут к тебе, а ты кричи, что больная». «А я и правда больная, — говорю я ему, — я простыла, кашляю, из носа течет». «Малохольная ты, — говорит он мне. — Кого твой нос напугает. С туберкулезом такие дела делают, а ты — кашель. Скажи, что сифилисная, тогда, может, и не тронут. Не побоятся сифилиса — дурочкой прикинься. Волосы распатлай и базлай погромче. Плюйся, ори, царапайся. Увидишь, что все равно лезут, — в штаны делай и снимай их. Заметят они, что ноги у тебя в говне, — ни один не тронет. Ты еще и руки мажь, и лицо. Наши чокнутых боятся, сразу в барак отведут». Я все сделала, как он велел. Сифилие ной себя назвала, кричать стала, а они лезут. Я наделала в штаны, лицо и руки испачкала и к ним. Они меня даже бить не стали, побрезговали: уж очень, наверно, я страшная была.

В барак отвели. Я тут и вспомнила, что на нашей улице дура чок один жил, он всегда слюнявый ходил, на лице болячки, плачет и пристает ко всем: «Дяденька, давай играться». Ему уже лет тридцать было, он выше моего папки, а всех, даже мальчишек, дяденьками звал. Ударит его кто, у нас на улице мальчишки озорные, обижали его, он плачет и кричит: «Я ма ленький. Дядя побил меня». Ну и я решила так же притворять ся, хочу, чтоб увезли меня отсюда, плохо очень в глубинке.

Начальства близко нет, вот они и мучают нас. Если б в Москву написать обо всем, их бы тут половину разогнали. Не дойдет до Москвы письмо — перехватят они, — тоскливо закончила Лида.

...Как дико и безобразно хотели надругаться над ней... Толь ко случайность спасла ее. Случайность? Разве все надзиратели такие, как те, что хотели играть в карты у нее на ... Гнусно!

Отвратительно! Впрочем, как им здесь заполнить время? Парни молодые, здоровые... Женщин нет, развлечений — никаких...

Глушь! Одичали. Каждый день им внушают, что мы фашисты, убийцы, палачи... Прямо не учат, что убивайте или насилуйте врагов народа, до этого дело не дошло... А косвенно? Если он убийца, почему я не могу его убить? Почему не изнасиловать красивую девушку, которая помогала фашистам? Начальство не накажет... Совесть? Ей можно наших людей предавать, а мне нельзя с ней развлечься? Я из-за нее кормлю комаров...

Мерзну зимой... Вот пускай она и расплачивается... Так думают

343

те, у кого осталась капля стыда... «Среди охраны, — призна вался Гвоздевский, — много уголовников. Совершил солдат кра жу, убийство или что другое, и его ставят перед дилеммой — или в лагерь за свершенное преступление, лет на десять, не меньше, или в глубинку, охранять политических». Для преступ ника никакого третьего пути и самого выбора не существует.

Вместо -лагеря он идет охранять нас. Такие охранники и без команды сверху натворят больше, чем способен придумать че ловек в горячечном бреду... Но откуда же берутся такие, как Лидин спаситель? Она все еще верит в то, что наверху ничего не знают... Верит, что если узнают, то попадет всему лагерному начальству... Смешная иллюзия... Может, ей легче с такой наив ной фантазией?.. Не верить ни во что — трудно... Не стану я разубеждать... Жизнь научит ее... Десять минут кончаются... Са мое главное, — объяснить ей, как вести себя более или менее естественно... Даже несколько дней в больнице пойдут ей на пользу... Ее не разоблачат, если я буду там... Попробую обу чить... Какая богатая практика... Чем только не приходится заниматься. Самое главное, что с ней ничего не случилось...