Чтение онлайн

товарищем махнули домой.

— Он тоже крымский?

— Русский. Илюша. Дома никого не застали мы. Вечером

встретил родственника, он подсказал мне, где мать, и я ее

вскоре нашел. Три дня пожили мы с Илюшей. В тот день, когда мы приехали, объявили сбор вещей и денег в помощь

фронту. Y матери дома пусто, проела она во время оккупации

все, что от отца осталось. Люди несли последнее. Почти у каж дого на фронте родные, а матери дать нечего. Были у меня

часы трофейные, берег я их. Неловко мне стало, продал часы, деньги матери отдал и велел отнести в сельсовет. Молодых

ребят переписали и сказали, что забирают в армию. Я встре тил паренька одного и говорю ему: «Теперь и вам повоевать

достанется». А он мне: «Ну хуже тебя повоюем. Орденов и ме далей побольше твоего привезу. Я злой на немцев, они у меня

отца и сестренку убили». «Ты сперва, — говорю ему, — по327

лучи награду, а потом хвастайся». Поговорили и разошлись.

Позже узнал я, что не в армию ребят взяли, а угнали работать

на шахты. Девчонок одних оставили. Я так понимаю: сделано

было для того, чтобы крымских татар поменьше рождалось.

Наши девчата строгие. Городские пойдут за других замуж, а

сельские только за своих. Не будет за кого, до старости одна

просидит.

— Тебя дома и арестовали?

— Ты слушай, не перебивай. На третий день вечером, как

я домой приехал, в село вошла воинская часть. Молодые, са лаги, фронта и не нюхали. Я спросил их откуда, куда. Они

жмутся, не отвечают. Какое мое дело, думаю. Были бы фрон товики, расспросил бы, где воевали, может знают кого, а с

салажатами о чем говорить. Утром меня разбудила мать. Я

смотрю — бледная стоит, вся дрожит. Спросонья не пойму, в

чем дело. Она плачет и твердит одно: «Угоняют». «Кого угоняют?

Куда?» — спрашиваю я. «Командир приходил, когда ты спал, и велел собраться и уходить из дома. Изменниками нас на звал, предателями». Я к матери: «Ты у немцев служила? Из менница? Говори!» Она затряслась и ко мне: «У каких нем цев? Вы с отцом воюете, а я с немцами буду?» И по лицу

меня. В детстве не била, а тут... Я смолчал. Что скажешь — мать. Права она. Обидел я ее. В голову мысли дурацкие ле зут: может, думаю, это не красноармейцы, а немцы переоде тые. Минут через десять зашел лейтенант и приказал: «Выхо ди живее. Тридцать минут прошло». Мать в слезы. «Куда го ните? Мужа на войне убили, сын раненый вернулся... Часы

отдал...» «Какие часы», — спрашивает лейтенант. «У немцев

отнял, — отвечает мать. — Он их продал и деньги в сельсовет

внес на пользу армии». Лейтенант рассмеялся: «Хорошо, что

вы деньги заранее отдали. За ваши ж е деньги и погоним вас, куда Макар телят гонял». Я — к лейтенанту: «Документы, — кричу, — покажи!» Он на меня уставился и как заорет: «Смир но! Ты чего здесь делаешь? Предателям помогаешь?» «Сам ты

фашистский прихвостень, — кричу ему. — Это моя мать, бра тишка! Ему пять лет всего. Он тоже предатель?! Тебе мать

про часы говорила. Трофейные они! Товарищ мне их подарил!

Убило его... Я бы их ни за какие деньги не продал, а ты гово ришь — эти деньги на нашу ссылку потратят. Ты — фашист!»

328

«Молчать! — заорал лейтенант. — Ты крымский?» «Да, я

крымский». «Где ордена украл?» Тут двое красноармейцев за скочили. «Взять его», — приказал лейтенант. «Кого взять? Са лаги вы! На фронт с фрицами воевать идите!» Лейтенант — к

Илюше: «Ты тоже крымский?» «Русский я», — говорит Илюша.

«Чего же за изменников заступаешься? Под трибунал захо тел?» — спрашивает лейтенант. А Илюша ему: «Ты, лейтенант, меня на бога не бери. Полицаев вешай, я тебе сам помогу. Y

меня брата староста выдал, а полицейские повесили его. Я

фашистов зубами грызть буду. Старост! Полицаев! За брата!

А этих людей не трожь! С Асаном я воевал, в госпитале ва лялся...» «Взять их!» — закричал лейтенант. Солдаты — к нам.

Илюша дал одному, тот на ногах не устоял. Лейтенант выхва тил тетешник, второй солдат автомат с предохранителя снял.

Позвали еще человек пять, скрутили нам руки и повели в

сельсовет. Мама за мной выскочила. Лейтенант ее в грудь

толкнул. Упала она. Я бросился к ней. На меня трое насели.

Не дали проститься... увели нас... Иду, а вокруг такое творит ся... Дети кричат, женщины плачут. На мужиков, кто слово

скажет, прикладами замахиваются. Собаки воют, с цепей

рвутся. Скотина ревет... Ночью убежал я.

— А Илья! Бросил товарища? — в голосе Валерия прозву чали осуждение и злоба.

— Звал я его. Мы вдвоем решетку выломали. Один бы я

с ней не справился.

— Почему же не ушел он?

— Илья мне так сказал: «Разберутся, отпустят нас, а этим

салагам попадет. Не верю я, чтоб приказали им такое вытво рять. Враги народа работают. Разоблачат их, мы с тобой сви детелями пойдем». «Без нас свидетелей хватит, — говорю ему.

— Вся деревня видела». «Не пойду. Не за это я воевал», — сказал Илья и остался. Я тоже сомневался вначале, думал, кто-то от себя орудует. Но вспомнил мать, Сервера и решил: пока разберутся, время пройдет. Как они без меня проживут?

Догоню, помогу им.

— Догнал?

— Через два месяца нашел мать. Ночью к ней прокрался.

Мать жила в сарае. Сервер заболел дорогой и умер. Мать рас сказывала — в дороге умирали старики, дети и те, кто по-329

слабей здоровьем. Продуктов с собой за полчаса много не со берешь... этапом везли почти месяц... кормили плохо, воды не

хватало. Сперва мало умирали — держались. Дней за пять

перед тем как в Казахстан въехать, в каждом вагоне были

мертвецы. По три по четыре дня их прятали в вагонах, хотели, чтоб по-мусульмански их схоронили. Мертвые лежали рядом

с живыми... В Казахстане стали отдавать покойников. Когда

приехали на место, местные жители говорить первое время с

нашими не хотели. Одна старая узбечка подошла к моей ма тери и сказала: «Из? — это они так удивляются. — Вы люди, как люди, а нам рассказывали, что вы убиваете всех и кровь

пьете». Перед тем, как привезли наших, колхозникам говори ли, что мы при немцах отрубали пленным руки и ноги, живых

людей в колодец бросали и в землю закапывали. Встретили

крымских хуже врагов. По кишлаку пройти нельзя. Y мест ных, почти у каждого, родной или друг с фронта не вернулся, а им сказали, что мы все как один сражались за фашистов.