Чтение онлайн

Мать или отец, у которых сын погиб, или мальчишка даже, если у него брата старшего на фронте убили, на части готовы

были разорвать нас. Пацаны и те наших ребят продажными

шкурами дразнили. Где что случится, местные кричат: «Крым ские виноваты». Косятся на нас, как на зверей. Я переоделся

в старую гражданскую одежду и до зимы прятался в том киш лаке, где мать жила. За пять километров каждый месяц на пе репись ходили. Осенью дожди пошли, холодно, и все равно

всех на перепись гонят.

— Взяли бы да не ходили.

— Не пойдешь отмечаться — побег, пятнадцать лет и сю да. Зимой целыми семьями вымирали. Жить негде, одежда

порвалась, на хлеб не заработаешь. Осенью что посеешь? А

на другую работу не принимали. Мыла нет и мыться негде.

От грязи и голода вши развелись... Тиф... Как мухи мерли... В

нашем кишлаке молодых ребят не осталось: кого на шахту, кого арестовали за побег, кто умер, кому удалось — убежал.

Могилу вырыть некому было... Выкопают неглубокую яму, на ложат в нее штабелями мертвецов, а ночью шакалы разроют

и гложут трупы... Иногда и днем смотришь — нога или рука

из могилы торчит... Присыпать землей сил не хватало. Идет

человек, упал и умер. Маленьких жалко... худые, синие, все

330

время есть просят... Маму я схоронил в декабре... и сразу

поехал в Москву.

— Чего ты там забыл?

— Правду хотел найти. Не верил, что там все знают.

— Помогли тебе?

— Посадили. Побег с места ссылки... антисоветская про паганда, это за то, что я о мертвых говорил, и двадцать пять

дали.

— Дела-а-а, — протянул Винокуров. — Сколько тебе еще

осталось?

— Двадцать три с хвостиком.

— В шестьдесят девятом на свободу пойдешь... Долговато

ждать... Ты какого года?

— Двадцать третьего.

— На волю выскочишь, сорок шесть стукнет... Заживешь...

Бабы не нужно, а захочешь, старушку подыщешь, пей чай с

сахаром, ешь хлеб вволю и живи на раздолье.

— Я с тобой как с человеком, а ты смеешься, — обиделся

Асан.

— Утешать тебя? Не маленький. Захочешь до конца срока

сидеть, так оно у будет. Не захочешь... — Валерий выразитель но взглянул на Асана и загадочно усмехнулся.

— Кому сидеть интересно? — заговорил Асан после не долгого молчания. — Как уйдешь отсюда? Куда? Где жить без

документов?

— Ты меня про этап спрашивал. Я не ответил, а ты не на помнил.

— Не сказал — твое дело...

— Мое-то мое, а может и твое...

— Меня сегодня не возьмут. Я Игоря спрашивал.

— Игорь всего не знает. А ты бы пошел на этап?

— В больнице лучше. Тут баланда гуще, картошку моют, капуста попадается, в тепле спим.

— Ну и живи себе, пока не выгоняют... Сегодня ночью пой дет этап. Захотел бы, и тебя бы взяли. А так еще недельку пере бьешься в больнице.

— За неделю потеплеет... Ты про свободу заговорил... Кон чай.

— А не забоишься?

331

— Чего бояться мне?

Винокуров дернул за руку Асана и тихо прошептал: — Выйди из барака немного погодя. Разговор есть. — И

громко добавил: — До ветру схожу. Благодать тут: уборную

построили, парашей не воняет. Житуха! — Винокуров перелез

через спящего рядом соседа.

«Зачем он позвал меня, — раздумывал Асан. — Что-то ска зать хочет... в бараке побоялся... сексоты... Выйду. Не ждет — вернусь».

Дверь, тихо скрипнув, закрылась за Асаном. В темноте

кто-то осторожно взял его за руку. Асан рванулся.

— Это я... — «Винокуров», узнал Асан. — Сегодня ночью мы

идем в побег. Имеешь желание, топай с нами. Я тебя давно на метил. Кирюха не соглашался.

— Сколько вас?

— Трое должны идти. Один подвернул ногу. Вдвоем нам

не справиться. Решай.

«Y Винокурова двадцать пять... Его все ребята уважают.

Он не сексот... Но почему ж е он выбрал меня?» — Словно под слушав мысли Асана, Валерий сказал: — Y тебя никого нет. Y6bK>T — плакать некому. Живым

приведут, отлупят и полтора года добавят: больше четвертака

не дают. Только если сорвется у нас, в зону не вернут, на

месте положат.

— Меня сегодня не возьмут на этап.

— За это не беспокойся. Пойдешь вместо нашего третьего.

— Как?

— Очень просто. Назовешь его фамилию, имя, год рожде ния. Из больницы никто под чужой фамилией не уходит в

глубинку, каждому охота побыть тут лишний день.

— А если меня узнают на вахте?

— Пару оплеух подкинут и в карцер до следующего эта па. Никто не узнает тебя. Ты на татарина не похож, с дежур ными не скандалил. А к фотокарточке кто приглядывается но чью? Уходил бы этап на сельхозкомандировку, тогда бы в оба

глядели. А в глубинку — кому нужно рассматривать? Случая

не было, чтоб кто в глубинку за чужого уходил, — вполголоса

говорил Валерий, настороженно прислушиваясь к каждому

звуку.

332

— Из вагона уйдем?

— Зачем бы нам третий, если б из вагона? С дороги. Со гласен?

— Сам давно об этом думал. Не с кем было.

— Хлеб у нас есть на троих. Два ножа, три прута и на

каждого по кирпичу.

— А кирпичи зачем?

— Для переднего конвоя. С набегу кирпичами стукнем и

ножами добьем. А там автоматы в руки, остальной конвой по ложим и кто куда. Другие захотят — разбегутся, побоятся — вернутся в зону.

— Нам не дадут уйти. Схватят... в тайге заблудимся...

— Я знаю дорогу. Тут неподалеку речушка. Вброд перей дем — собаку собьем со следа.

— Y тебя карта есть?

— Бывал я в этих местах.

— Здесь до войны тайга была.

— Я топографом работал. Место для будущей трассы ис кали... как раз здесь, где она сейчас проходит. Меня и на фронт