Чтение онлайн

Я думал, девчат не трогают.

— Так ты с тех пор и сидишь?

— Нет. За драку с ворами меня посадили в карцер, а из

карцера — в индию.

— В какую Индию?

— В Лукьяновке так называли камеру, где сидели одни

воры. Там была еще абиссиния.

— А это что такое?

— Тоже камера. В ней разные люди сидели, ни воры, ни

мужики. Их называли полуцветняками, порчаками, шобл ом. В

абиссинии я не был, а в индии почти месяц просидел. Одного

вора, Веню Муфлястого...

— Это фамилия у него такая?

— Кличка. Освободили его, а через две недели опять в ин дию привели. Муфлястый так ругался: «Я, — говорит, — пять

кусков дал, чтоб меня на волю выгнали, а мусора по новой

схватили. Где я им грошей наберу? Что я им, госбанк?» Почти

все они рассказывали, не мне, промеж себя, кого за сколько

освободили из тюрьмы.

— А почему ту камеру называют Индией?

126

— Воры наколоты все, как индейцы, и передачи не у кого

отнимать. Захотят в другую камеру перейти, им приходится

свои передачи отдавать. Они и говорят: «нас грабят, как ин дейцев!» За это и прозвали камеру Индией.

— В индии плохо было?

— Слово скажешь — и бьют. Дежурным лучше не жалуйся: от них попадет и воры добавят. Я там за одного пацана засту пился, меня подлупили и в тюремную больницу.

— Сколько тебе дали?

— Три года.

— Какой ты счастливый! За бандитизм три...

— Так мне не за бандитизм, а за нарушение паспортного

режима. Статья восьмидесятая часть первая Украинского Уго ловного кодекса.

— Ты все запомнил, как зазубрил.

— Сколько раз повторять и не запомнить...

— Тебе бандитизм на паспорт сменили. Вот бы и мне так.

Поменяли бы бюст на что-нибудь другое и дали б не десять, а три...

— Никто мне бандитизм на паспорт не менял. За банди тизм меня освободили.

— Как же так?

— Когда я из индии в тюремную больницу попал, подле чился там немного и объявил голодовку.

— Зачем?

— Чтоб скорей разобрались со мной. Я так и в записке

написал. Или пусть следствие кончают, или до смерти голодать

буду.

— Как же ты додумался?

— До голодовки-то? Меня один заключенный научил.

— Долго ты голодал?

— Два месяца.

— И совсем-совсем ничего не ел?

— Сам не ел, меня насильно кормили.

— Сразу, как объявил голодовку?

— Через пятнадцать дней начали. Я уж почти без памяти

был.

— Насильно есть не заставишь.

— А они и не заставляли есть. Через зонд кормили.

127

— Как?

— Сунут зонд, в рот — две металлические пластинки с

винтом, роторасширитель называется, рот пошире откроют, а

кишку резиновую, зонд, до самого желудка пропускают. Дойдет

до желудка, они резиновой грушей проверят и льют молоко с

маслом. Надоело им так кормить меня. Дежурники иногда

обозлятся и по животу стукнут, или горячего молока в желу док зальют.

— Больно?

— Терпения нет. В феврале сорок пятого сказали, чтоб я

кончал голодать, повезут меня в Шевченко, туда, откуда в

тюрьму привезли. Там продержали два дня и освободили. Ока зывается, по ошибке меня арестовали, а я просидел больше

полгода. Когда освобождали, документы не вернули мне.

— Почему?

— Следователь говорил: «Зачем тебе документы. Выписка

из истории болезни не нужна. Продаттестат? А кто его отова рит? Проездной? А кто тебя по прошлогоднему проездному

в вагон пустит?» Я стал спорить, просить. Следователь сказал, что если я не согласен без документов выходить на волю, меня

назад отправят в Лукьяновку. «Надолго?» — спросил я сле дователя. «На год, — говорит он. — Пока запросы все сделаем, новые документы тебе оформим. Годик пройдет, а может и

побольше. А тебе не все равно, где быть? В тюрьме тепло, кор мят, на прогулку водят, сиди и отдыхай. Будешь ждать доку менты?» — спрашивает следователь напоследок. Я сказал, что

не буду.

— Куда же они их задевали?

— Я знаю так же, как и ты. Может потеряли, а может

испугались, что я писать буду за то, что держали в тюрьме

без вины. Я сказал следователю, что меня арестуют без доку ментов, а он мне ответил: «Проболтаешься, что у нас сидел, хана тебе. На десять лет упрячем». На дорогу папиросой уго стил. Выбросил я ее. Вышел без копейки денег и больной. На

прощанье мне дали подписку, чтоб я за двадцать четыре часа

уехал со станции Шевченко. Милиционер довел до пустого

товарного вагона, посадил и велел ехать. Y меня еще в Шев ченко температура поднялась. Доехал до Днепродзержинска

и слез. Идти не могу и не к кому идти. На вокзале упал. Подо128

брали меня. Сперва в милицию. День продержали, а потом в

больницу.

— Что у тебя было?

— Тиф. Месяц пролежал, подлечился и выписали. Вышел

я из больницы, еле на ногах стою. Есть охота — мочи нет.

Сунулся на один завод, хотел на работу поступить, посмотре ли на меня — доходяга, оборванный, грязный, без документов...

Кому я такой нужен? Не приняли. Пообещали милицию вы звать, если еще раз приду. Я уехал в Днепропетровск. По дороге

познакомился с одним солдатом. Разговорились. Оказывается, в одной дивизии воевали. Я в разведке, а он в пехоте. Он мне

дал ломоть хлеба и старую рубашку. Съел хлеб, еще хуже

есть охота. В Днепропетровске переночевал в пустом вагоне, он стоял на запасных путях. Утром пошел на Озерку. Базар так

в Днепропетровске называется.

— Y тебя были деньги?