Чтение онлайн

На днях мы его в общую палату переведем.

— В общую? — испуганно протянула Рита.

— Не бойся за него. Пузырь и Горячий из больницы ушли, другие Андрея не тронут. Эти воры такая публика... Они бес платно мстить не станут... Пойдем со мной. Ты мне нужна.

— Заходи, Рита, — попросил Андрей.

— Обязательно, — горячо пообещала Рита.

— Куда мы идем, Сара Соломоновна?

— К Тимофею Егоровичу. Он хочет тебя о чем-то спросить.

— Ему лучше?

ПЛАТА ЗА ПЕСНЮ

— Да, — Сара Соломоновна, обычно веселая и словоохот ливая, отвечала угрюмо и односложно.

— Поют. Слышите, Сара Соломоновна?

— Буров... Мучают мальчишку. Я им скажу. Ты постой

здесь, — Сара Соломоновна направилась к кучке заключенных, собравшихся возле кухни. Она шла не оборачиваясь и поэтому

не увидела, что Рита идет вслед за ней. Среди собравшихся

Рита узнала повара, каптера, двух сук, Чуму и Волка, и над зирателя, известного в зоне под кличкой «Аля-улю айда по шел». Они обступили безрукого заключенного, а он, придержи135

вая ладонью здоровой руки культю и широко открыв немигаю щие глаза, пел:

Везде и всегда за тобою,

Как призрак я тихо брожу...

— Что вы безобразничаете? — гневно спросила Сара Со ломоновна.

— Айда пошла, докторша! — отмахнулся надзиратель. — Аля-улю, Буров! Пой!

— Откланяйся докторше! — подхватил Чума, заговорщес-ки подмигивая надзирателю.

— Певец Буров! — с надрывом прокричал безрукий.

— Как вам не стыдно! — вспыхнула Сара Соломоновна.

— Он инвалид. Без руки. Слепой.

— Сам себе руку оттяпал, — с философским спокойствием

заметил Волк, попыхивая папироской.

— И глаза отравил сам, — подхватил каптер, вынимая из

кармана обгорелые хлебные корки. — Подушевней пой, Буров.

Хлебушка не пожалею.

— Не украл бы ботинок, не попал бы сюда, — вставил

надзиратель. — Айда пошел, Буров!

— Не пой, — попросила Сара Соломоновна. — Они ничего, слышишь меня? ничего тебе не дадут.

— Баланды пульнем!

— Хлеба!

— Петь не будешь, хором огуляем.

— Аля-улю, Буров! Не слушай врачиху!

— Спину погрызу! — бушевали любители песен.

— Продолжать или сначала? — униженно спросил Буров.

Не дождавшись ответа, он жалко улыбнулся, положил на

грудь обрубок руки и снова запел: Как призрак я тихо брожу

И с тайною грустью порою

В вонючую дырку гляжу.

Буров смолк. Надзиратель вздохнул.

— Понимать надо, докторша! — наставительно заметил он, поправляя широкий ремень. — Песня во! А ты с ходу айда-пошел командуешь ему.

136

— Я его этой песне научил! — похвастался Чума, горде ливо выпячивая грудь.

— Чума — человек! — восторженно подхватил повар. — Кем был Буров на воле? Дяревня! Сундучок! Волосатик! А

тут?! Певец! Проси, Буров! Все дам!

— Дорогие дяденьки и тетеньки! — заученно проговорил

Буров, плотнее прижимая к груди культю. — Подайте несчаст ной заброшенной жене Падлы Григорича.

— На! — Чума поднял с земли миску, до краев наполнен ную жидкой баландой, и протянул ее Бурову. Калека с опаской

шагнул на звук голоса, а Чума с размаху плеснул помои в лицо

слепого.

— Ешь, Буров! Лакай!

— Айда-пошел облизываться, Буров!

— Штефкай!

— Пасть шире разинь!

— Я Игорю Николаевичу скажу! Вы! — задохнулась в

крике Сара Соломоновна. Надзиратель небрежно схватил док тора за плечи и вполсилы оттолкнул ее от себя.

— Айда-пошла, докторша! Не мешай людям повеселиться!

— Под зад коленом ее! — посоветовал Чума. Волк оска лился, злобно посмотрел на врача, сплюнул сквозь зубы, но, вспомнив, что Игорь Николаевич не берет, выругался и по вернулся к женщине спиной. Повар благоразумно промолчал.

Каптер благочестиво закатил глаза.

— Что вы сердитесь, доктор? Скучно! Шутим мы! Балуемся.

Не все же плакать, — елейным голосом зажурчал он. — Я хле бушка Бурову дам. Сам бы ел, но больному человеку не отка жу. Очень уж я жалостливый к калекам. Бери, Буров, от души

даю! — каптер совал Бурову хлебные корки. Слепой торопли во прятал их запазуху.

— Покандехаем, Чума! — позвал Волк товарища.

— И мне идти пора, — заторопился каптер. — Помощник

у меня прожорливый, не доглядишь, полкаптерки слопает. Бы вайте! Заглядывайте ко мне! — Каптер сделал широкий жест, приглашая в гости всех присутствующих. — И ты, Буров, не

забывай меня! Покормлю!

— Ужин скоро. Не сожрали бы бацилу мои шестерки, — ни к кому не обращаясь, проговорил повар и сладко зевнул.

137

— Айда-пошли вместе, — предложил надзиратель. Буров

вытер рукавом залитое помоями лицо и понуро поплелся к

больничному корпусу. Сара Соломоновна и Рита шли молча, стараясь не глядеть друг на друга. Рита заговорила первая: — Что у Бурова с глазами?

— Ослепил он себя.

— Сам?

— Может и сам, а может и помогли. Пять лет ему еще

добавят. Измучили мальчишку. Руку себе отрубил — в цент ральный изолятор его и на двадцать лет осудили. В централь ном женихи не оставили в покое. Глаза погубил, чтоб в боль ницу положили, — и вот тебе больница... «Пой, Буров, накор мим!» Поет...

— А он будет видеть? Хоть когда-нибудь?

— Не знаю, Рита. Пришли. Ты сама Тимофею Егоровичу

ничего не говори. Спросит тебя, отвечай.

ТИМОФЕЙ ЕГОРОВИЧ

Тимофей Егорович лежал на топчане. Напротив него, воз ле окна, сидел худенький старичок.

— Он спит, не тревожьте его, — предостерег старик, ука зывая на Тимофея Егоровича. Тимофей Егорович повернулся

на спину и открыл глаза.

— Я не сплю, Сара Соломоновна. Позвали Риту? А, ты

пришла? Садись, дочка, — пригласил Тимофей Егорович Риту.

— Я вас оставлю. Y меня новый больной, — заторопилась

Сара Соломоновна.

— Не буйный?

— Третьи сутки говорит. Ни на минуту не замолкает. Спа сибо Игорю Николаевичу, маленький домик для моих больных

отдал. Там две комнаты. В одной мужчины, в другой женщины.