Чтение онлайн

Я должна была возмутиться, как это так, какой-то слуга, да ко мне, да на «ты», да еще так прямо, я приличная девушка, а не какая-то рыхлая рыночная хохотунья, которым офицеры бросают такие слова, словно косточки голодной собаке; но меня хватило лишь на то, чтобы посмотреть ему вслед.

У поворота он остановился и крикнул:

– Береги себя! И… Питайся хорошо, так осунулась! – И раз! Исчез.

И я подумала, что, наверное, за этой его уверенностью должна прятаться недюжинная смелость. Что в том, что он способен показать мне собственную сердечную слабость, и вовсе нет уверенности – только смелость.

Смелость, которой мне так не хватает.

Я ведь не раз признавалась ему в любви. Но будь это правда, я бы не смогла проронить ни слова.

В комнате я встретила Щица: он пытался занести в дверь огромную стопку высушенных вещей. Стоило ему протянуть руку, чтобы придержать дверь, стопка опасно кренилась, он руку отдергивал, поправлял сползшую верхушку из простынь и пробовал снова.

За этим танцем можно было бы наблюдать вечно, но Щиц всегда был для меня больше, чем слуга, и развлекаться за его счет я себе не позволяла.

– Я открою.

– Угу.

В комнате я уселась на свой любимый стул с высокой спинкой, на которую так удобно класть подбородок, и следила, как он невозмутимо раскладывает вещи по полкам. Среди вещей, между прочим, мелькнули панталончики Бонни, которые он без колебаний отправил к таким же.

– Ты же колдовать мог, а? – вдруг спросила я.

– Мог.

– И блестящее будущее тебя ждало?

– Ну, ждало, – передернул плечами Щиц, зачем-то заново перекладывая простыню еще более аккуратным прямоугольничком.

– А теперь ты горничная, – заметила я.

– Похож, ну.

– И горничная так себе.

Это не было попыткой обидеть. Просто констатация факта. Хорошая горничная никогда не возьмется за обязанности прачки, а если и возьмется, то отстирает от подола Бонни то огроменное кофейное пятно, а не будет маскировать его иллюзией, которая так неудачно сползет во время ее медитации.

Может, она поэтому сегодня такая нервная? Пока я отвернулась, кто-то наговорил ей вчера гадостей из-за этого пятна? Я бы заметила, если бы это была Марка… Или я неудачно съязвила? Не помню.

Вообще какая-то ерунда с памятью творится. То ли из-за того, что недосыпаю, то ли из-за того, что много учусь. Голова по вечерам болит, а по утрам еще и зрение подводит – то вон Щица длинного на травке вижу, то Каркару без ее магической шпаклевки.

Не самое приятное зрелище ранним утром: сидящая на спинке твоего любимого стула тухлая ворона с повисшими на костях кусками гниловатой плоти. Все-таки Щиц и вправду талант – это все так заколдовать, чтобы даже на весеннем солнцепеке тухлятиной ну почти совсем не пахло.

Я совершенно не понимала, зачем делать из колдуна – или скорее подколдовка, я не знала, успел ли Щиц завершить образование, но подозревала, что вряд ли, – чернорабочего. Все папенькины гены восставали против такой бесполезной траты ценного человеческого ресурса.

Даже наказание можно было бы придумать… продуктивнее.

Ну, например, маскировать директрисе ее ужасные бородавки на носу, а то на речи для старшекурсниц, кажется, все только и делали, что пытались их сосчитать, чтобы не заснуть со скуки.

Со второго курса учебный год начинался позже. Считалось, что первокурсницам нужно больше времени, чтобы заселиться, получить учебники и влиться в учебный процесс – вполне разумно, как мне кажется, если учесть, что только экзамены для сортировки по группам заняли пару недель.

Так что, когда на третьей неделе подъехали старшекурсницы, нам пришлось отстоять длинную речь с приветствиями. Я ее, правда, проспала в основном, никакой счет не помог. И вообще смутно запомнила – не до того было.

– Стараюсь уж, – еще более хмуро ответил Щиц.

– И из-за чего ты так попал? Дайте-ка подумать: это не возлюбленная, потому что такого слуха не было, а скрыть возлюбленную в женской академии не сможет даже такой искусный иллюзионист, как ты…

Щиц хмыкнул.

– Вряд ли ты мог поломать что-то по-настоящему ценное, ты же не самоубийца, мы проходили, какая отдача от уничтожения древних артефактов…

Щиц закрыл шкаф и собрался было уйти, так что последние слова пришлось протараторить.

– Но, быть может, речь идет о…

На моей памяти было всего несколько случаев, когда купцы отказывались от выгоды, аристократы не соглашались создать взаимовыгодный союз, а опозоренная доченька вместо колечка на палец получала монашеский чепец и пинок от строгого отца в сторону ближайшего монастыря, и все они так или иначе были завязаны на…

– …семейной вражде?

Щиц замер. Обернулся.

– Откуда ты…

Вот оно.

Я догадывалась об этом, еще когда Онни предложила мне то, что предложила. Для нее это было капризом начальницы, блажью – она не стала бы натаскивать меня на разрушение собственного заклинания, если бы считала его справедливым.

– Дар ясновидения открылся, – как можно увереннее брякнула я, – вижу, вижу, враг твой – директриса. А у директрисы на сердце злоба черная, злоба жгучая, на… э-э-э… Мужчину…

Щиц все еще слушал – значит, пока угадываю.

– Э-э-э… одной с тобой крови, и он украл у нее… украл у нее… э-э-э… – логичнее было бы сказать «любовь», но что-то останавливало.

– Что-то, – наконец сказала я.

– Отец украл у нее идею, – просто сказал Щиц, – и смотался с этой идеей в Шень. С этого все началось. Но только началось. Я сам подставился.

Он присел на кровать Бонни.

– Осторожнее с идеями, Эль. Не вываливай их вот так, без подготовки, наобум, как сейчас. Старайся сдерживать вдохновение до чего-то действительно полезного, а? Я сказал тебе, потому что нет смысла скрывать – ты все равно рано или поздно узнаешь. Или Бонни что-то услышит, и ты узнаешь. И потому что ты, конечно, разболтаешь этот секрет – разболтаешь его Бонни, как Бонни разболтала бы тебе. Но только ей.

Некоторое время мы молчали. Я не знала, что должна сказать или что сделать. Похлопать по плечу? Сказать, что все будет хорошо? В красках расписать щедрое предложение Онни?