Чтение онлайн

— Вы хотите, чтобы он был царём? — спросил я. — Хотите вернуть нас к временам Тарквиниев [134] ? Ты знаешь, что с ними случилось.

— Да, и Брут тоже. Я думаю, что он видит себя в роли своего знаменитого предка [135] . Знаешь, что Цезарь про него говорит? «Если Брут чего хочет, то на полную катушку». Да избавят нас боги от лицемерных патриотов!

Я не на шутку встревожился. Я не испытывал любви к Цезарю, но он, по крайней мере, обеспечивал стабильность. Теперь казалось, что эта стабильность под серьёзной угрозой.

— Но ведь Брут всегда поддерживал Цезаря, — сказал я. — Он один из его ближайших сподвижников, как будто он... ну... — Я запнулся.

— Как будто он его родной сын, — закончил за меня Поллион. — Во всяком случае, ходят такие слухи. Но мы не говорим об отцеубийстве. Пока ещё. — Он прекратил расхаживать и налил себе ещё вина. — Пока. А что касается царского титула, то тут обе стороны не без греха. Цезарь тщеславен, любит блеск, это его слабое место. Его враги играют на этом, предлагая ему всевозможные экстравагантные почести, зная, что он их примет; они тешат его тщеславие в надежде, что это подстегнёт стойких приверженцев традиции, вроде Брута, сделать для них грязное дело. И помяни моё слово, они это сделают.

— Но он не стремится к царствованию, я в этом уверен, — сказал я. — Он не сделает такой глупости.

Я знал, что это была бы невероятная глупость. Римляне прокляли царский титул с тех пор, как древний Брут сверг Тарквиния Гордого четыре с половиной века назад. Если Цезарь примет корону, то ему понадобятся все его войска, чтобы удержать её.

Поллион покачал головой.

— Нет, конечно, — ответил он. — Но позволяет предлагать себе внешние атрибуты царской власти, вот что скверно. Это его слабая струна, я говорил тебе, и это убьёт его. — Он оборвал сам себя и выдавил улыбку. — Мне не следовало этого говорить. Сделай знак.

Я улыбнулся и сделал знак, чтобы предотвратить несчастье. Поллион глубоко вздохнул и сел.

— Давай оставим это, — проговорил он. — Я не из-за политики сюда пришёл, это грязное дело. Как продвигаются стихи?

— Медленно, — ответил я.

— Есть сейчас что-нибудь заслуживающее внимания? Работаешь над чем-нибудь стоящим?

— Да так. Несколько отрывков и коротких стихотворений. — Я подозревал, что он спросил не просто так, но не догадывался, что за этим может крыться. — Ничего особенного.

— Хорошо. — Поллион сдвинул брови, сунул руку в складки своей тоги, вытащил оттуда книгу и протянул мне. — Полагаю, ты это читал?

Я прочёл название. «Идиллии» Феокрита.

— Ну конечно, — ответил я. — Феокрит — один из моих любимых поэтов.

— Кто-нибудь когда-нибудь перелагал его на латынь? Я имею в виду не перевод — адаптацию.

— Во всяком случае, мне об этом неизвестно.

— Не хочешь попробовать? — И, не получив ответа, прибавил: — Естественно, я договорюсь о публикации.

Я присел, голова пошла кругом. Несмотря на его бесцеремонную манеру, это было серьёзное предложение, равносильное заказу — первому у меня — от одного из наиболее уважаемых в Риме мужей. Это может сделать мне имя. Если справлюсь.

— Не знаю, что сказать, — выдавил я наконец.

— Скажи «да».

— Но Феокрит... Не знаю, смогу ли я...

— Сможешь. Последние стихи, которые ты мне прислал, доказывают это.

Мы с ним переписывались, конечно, когда он был за пределами Италии: от случая к случаю, по необходимости, но постоянно, насколько это было возможно. Я отсылал ему копии любых, даже самых ничтожных вещей, над которыми мне случалось работать, и его критические отзывы здорово мне помогали.

— А почему бы тебе самому за это не взяться?

Он пожал плечами.

— Времени нет, — ответил он. — И к тому же ты как поэт гораздо сильнее.

— Ерунда.

— Не совсем. Я уже создал лучшее, на что был способен. Я могу писать больше — и буду, когда появится свободное время, — но я никогда не напишу лучше. Ты — совсем другое дело, Вергилий. Ты, как бы долго ни писал, будешь всё время совершенствоваться. Ничего не поделаешь.

Я зарделся, но в голове уже начали роиться мысли. Не так-то много поэтов поддаются переделке, так же как лишь некоторые растения можно выкопать из их родной почвы и успешно пересадить куда-нибудь в другое место; но я всегда чувствовал, что Феокрит был одним из них. До некоторой степени он уже акклиматизирован, потому что первую половину жизни прожил в Сиракузах, и его поэзия проникнута духом сицилийской деревни. Его «Идиллии» — пасторальные виньетки, простенькие истории о пастухах и пастушках и их крестьянских заботах; но эта простота обманчива, ибо Феокрит — художник-мастер, и каждое стихотворение — это изысканная миниатюра, тщательно выполненная в мельчайших подробностях. Такая поэзия хорошо перенесёт пересадку из сицилийской сельской местности в италийскую — в Кампанию и даже в Кремону и Мантую...

— Дай мне обдумать твоё предложение, — сказал я.

Поллион улыбнулся.

— Ну что ж, — ответил он. — Я не прошу тебя завершить эту вещь за шесть месяцев, я знаю, как медленно ты работаешь. Не начинай, пока не будешь готов, и можешь заниматься этим сколько угодно.

— Но на это могут уйти годы. Если вообще когда-нибудь доделаю.

— Доделаешь. — Поллион забрал у меня из рук кубок и наполнил его до краёв. — Но как бы много времени ни было на это потрачено, я уверен, что подождать стоит. А теперь сядь и выпей вот это. Тебе нужно как следует подкрепиться, потому что я собираюсь надоедать тебе своими африканскими воспоминаниями.

Я рассмеялся и выпил.

Это было за два года до того, как я закончил первую из «Буколик», которая меня удовлетворила, а потом прошло ещё восемь лет, прежде чем они все были опубликованы. К тому времени мир опять изменился и вместе с ним и я, и мои стихи. «Буколики», конечно, сделали меня, но они в какой-то степени, как вы увидите, послужили и причиной моей гибели.

Поллион пробыл у нас два дня, а затем, в следующем феврале, ещё три или четыре перед отъездом в Испанию. Мы не обсуждали политическую ситуацию, но я видел, что он был очень обеспокоен.

— Цезарь собирается вторгнуться в Персию, — сказал он. — Если бы он уехал из Рима, удалился на восток и угомонился, я бы вздохнул с облегчением. Он как ребёнок, который тыкает палкой в гнездо шершней, чтобы посмотреть, как летают насекомые.

— Ты думаешь, его ужалят? — спросил я.

Поллион повернул ко мне осунувшееся лицо.

— Я думаю, что они убьют его, — ответил он.

Через шесть недель из Рима пришли известия. Шершни всерьёз всполошились, и Цезарь мёртв.

Вы знаете историю об Эдипе?

Эдип был сыном Лая, царя Фив, и его жены Иокасты. У них долго не было детей. Лай идёт к оракулу Аполлона в Дельфы, чтобы попросить бога о помощи.

— У меня нет наследника, — говорит он. — Скажи мне, Аполлон, что мне делать, чтобы иметь сына?

— Считай, что тебе повезло, Лай, — отвечает Аполлон. — Твой сын убьёт своего отца и женится на матери.

Лай приходит в ужас. Он возвращается в Фивы и, не объявляя причин, отказывается от жены. Иокаста в ярости поит его допьяна и пробирается к нему в постель. Она беременеет и через девять месяцев рожает от него ребёнка.