Чтение онлайн

– Ничуть, – сказала Григорьева и посмотрела на часы, – извините, но мадам хочет отдохнуть перед встречей. Увы, возраст. Я поднимусь к себе.

– Столик на семь, – сказал Казанцев и пулей понесся к выходу. – Я тебе еще позвоню. Вдруг ты заснешь.

– Вот, мерзавец, – Григорьева рассеянно поправила шляпку. – Понесся к своей доярке. А мне и в самом деле нужно отдохнуть. Принять ванну и смыть с души всю эту лунную пыль.

Ресторан был в русском стиле. Потолки с козырьками из проморенных досок. Проходы в залы обшиты брусом со мхом. На подоконниках – хмельные пританцовывающие самовары и эскадрилья чугунных утюгов на угольной тяге. Всюду колеса, хомуты, подковы с гвоздиками. Не хватало только дегтярного духа и прели сырых вожжей.

Девушка из Ярославля уже сидела за столом. Она была обычной для московского глаза. Никакого волжского говора, ни показного церемонного стеснения, ни уж тем более амбиций любовницы режиссера.

– Шура, – сказала девушка и протянула Григорьевой холодную кисть с синеватыми длинными пальцами.

– Мать, – ответила Григорьева, устраиваясь в кресле за столом. – Давайте по-семейному, Шура. Вы действительно, Шура? Или по сценарию?

– И по сценарию тоже, – кивнула Шура. Она была совершенно серьезна. – А можно я буду называть вас не матерью, а мамой?

– А как в сценарии? – Григорьевой стало неловко. Сценарий-то она все еще не прочла.

– По сценарию – мама, – сказала Шура и отодвинула в сторону меню.

– Может, вначале сделаем заказ, – посоветовала Григорьева. – Пока его приготовят, половина жизни уйдет. И я из мамы превращусь в бабушку.

– Не превратитесь, я умру, – сказала Шура. – У меня всего-то три съемочных дня. А потом я уеду в Ярославль.

– Как три дня? – не поняла Григорьева. – А чьей же матерью я стану?

– После моей гибели вы будете страдать, – сказала Шура. – Даже решитесь на самоубийство.

– Господи, – невольно шепнула Григорьева, – какой ужас…

– А потом попытаетесь усыновить девочку, похожую на меня, – Шура замолчала.

– В смысле, шатенку с серыми глазами? – уточнила Григорьева.

– Нет, глаза – это не главное, – сказала Шура. – Главное, чтобы левая ножка была короче правой. Как у меня. И после моей смерти, это станет главной маминой навязчивой идеей. Усыновить как можно больше детей-инвалидов. Казанцев хочет пробить американцев и на слезах получить Оскар.

– У него это получится, – сказала Григорьева. – Я уже растрогана.

– Что-нибудь будете кушать? – подошел официант.

– Я ничего, – сказала Шура, – только воду с лимоном.

– Почему? – поинтересовалась Григорьева.

– По сценарию, – отозвалась Шура.

– А мне по сценарию чего-нибудь полагается?

– Красная икра, рыба, мясо, овощи, вино, – сказала Шура. – Мама работает в ресторане. Причем в русском, в точности, как этот. Мы ведь дети Станиславского, все должно играть на образ.

– Это Казанцев сказал?

– Да, – кивнула Шура. – Он многому меня научил.

– И как же вы познакомились? – не удержалась Григорьева.

– Он в прошлом году был в Ярославле, – сказала Шура. – Зашел к нам в драматический. Он долго со мной бился. До отчаяния.

– А мне говорил, что вы талантливая, – не удержалась Григорьева.

– Ой, что вы, нога-то короче, – сказала Шура и засмеялась. – Вот он и адаптировал сценографию под меня… я столько раз падала… у меня все ноги в синяках….он не всегда успевал меня ловить…

– Есть опасность привыкнуть к хромоте, – сказала Григорьева. – Кино закончится, а ты все хромаешь и хромаешь…

– Хромаю и хромаю, – сказала Шура и отпила большой глоток воды. – Чего только мне ни делали. И гимнастикой, и аппаратами ногу вытягивали. Ужасно больно и долго. Но все равно не вытянули, у меня кости хрупкие, больше не тянутся.

Григорьева застыла:

– В каком смысле?

– Ну, у всех кости разные, – сказала Шура и тут же спохватилась. – Только это уже не по сценарию, это я про себя. Ничего, если про себя?

– Конечно, рассказывай.

– Ну, вот, родилась я калекой, но я этого слова не стесняюсь, – сказала Шура. – Я к нему привыкла. И окончила нормальную школу, а потом даже театральное училище. И стала работать в нашем волжском драматическом театре. И мне давали роли, где нужно было говорить по-московски, ну то есть, акать. У меня очень хороший слух, я могу сразу запоминать особенности языка, почти полностью. Вам это не скучно?

– Говори, Шура, – Григорьева во все глаза смотрела на порозовевшее Шурино лицо.

– Вот, например, в грузинском языке, а я играла царицу Тамару, есть буква «К», но звучит она по-разному, в зависимости от положения языка. И есть проверочная на «грузинскость» фраза «Лягушки квакают в болоте», вот, попробуйте повторить «Бакхкакхи цкалши кхкикхкинебс…

– Погоди, Шура, – сказала Григорьева. – Ты хочешь сказать, что у тебя одна нога…

– …короче другой, – закончила Шура. – Но ты не волнуйся, мама.

– И Казанцев именно поэтому выбрал тебя на эту роль?

– А что тут удивительного? – пожала плечами Шура, – Я актриса, у меня хорошие природные данные.

– Что ты называешь хорошими природными данными? – замерла Григорьева.

– Как? У меня по-настоящему одна нога короче, и можно снимать крупные планы и даже босиком. В сценарии есть эпизод на пляже… А вы питерская, да?

– Да, – растерянно сказала Григорьева, – питерская. А почему ты спрашиваешь?

– Вы говорите полумягкое «ц» в «-ция» и фрикативное «г» в «бог» и «благо», – сказала Шура. – Москвичи так не говорят. Да и современные питерцы теперь тоже не всегда

– Тебе надоело говорить про ногу, да? – спросила Григорьева.

– Ты – моя мама, – сказала Шура. – Ты все понимаешь.

– Знаешь что, – твердо сказала Григорьева, – сразу после съемок ты домой не едешь. Ты будешь жить у меня!

– Зачем? – не поняла Шура.

– Я буду лечить твою ногу, – сказала Григорьева. – У меня есть куча знакомых докторов, они сделают все, что надо. А заодно я и сердце свое подлечу. Болит, а мне все некогда. В общем, поможем друг другу, да?

– Я не хотела тебя расстраивать, мама, – сказала Шура и достала из-под стола костыли. – Казанцев сказал нам познакомиться, чтобы почувствовать друг друга.