Чтение онлайн

– Это какая серия? – спрашиваю я, усаживаясь за круглый стол под старинным лиловым абажуром на медной цепи.

– Пятая серия второго фильма, – Стасик кладет ногу на ногу. У него по-детски острая коленка. – Через два эпизода меня убьют. Это специально для меня так сделали. Мне через неделю нужно лететь в Бухарест, я уже подписал с румынами контракт на телевизионный спектакль по Чехову.

Вошла Елизавета Петровна с мундштуком во рту. Стала накрывать стол для чая.

– Стасик привез торт, – говорит Елизавета Петровна, – за три тысячи рублей. За такие деньги в торт просто обязаны положить маленькую баночку черной икры.

– Он экскюзивный, потому что на настоящем агар-агаре, – говорит Стасик. – Где Анечка?

– Я за ней схожу, – я встаю и иду к Ане.

Аня стоит у окна и обрывает листья у высокого лимонного куста.

– Привет, – я сажусь на постель Ани, прижимаю к себе плюшевого медведя. Мне хочется ответного тепла, я промерзла в своем бетонном офисе, втянула сырость известкового раствора, надышалась алкидными эмалями, уайт-спиритом и скипидаром.

– Ты чего пришла? – гундосо спрашивает Анька. Наревела себе спазм носовых сосудов, как при простуде.

– Почему ревешь? – говорю я. Анькин плюшевый мишка старается меня согреть. Но я слишком замерзла.

– Хочу и реву, – Анька обрывает с куста последний лист. На минуту задумывается и начинает рвать ядовитые латексные лимончики.

– Пойди и скажи ему, что ты малярша, – я беру на себя ответственность за Аньку. Мне плохо от этой ответственности. Неблагодарное это дело.

– Ладно, – неожиданно легко соглашается Анька, – пошли.

Я выпускаю из рук плюшевого мишку. Нам с ним от этого тоскливо. К тому же у мишки оторвано ухо. Оно валяется у кровати и похоже на лимонный лист.

Стасик пьет чай и рассказывает о том, как в Китае он ел вяленую крысу. Он обещает вспомнить и записать рецепт, Елизавета Петровна аккуратно затыкает пальцами уши. Со стороны выглядит как напряженное женское внимание. Стасик счастлив.

– А, привет, – Стасик замечает Аню. – Садись, бери торт, наливай чай.

– Мне нельзя торт, – Аня блестит глазами. – Иначе выгонят из агентства.

– Какого агентства? – Елизавета Петровна вынимает пальцы из ушей.

– Из модельного, мама, – говорит Анька.

– Я знал, что ты модель, – просиял Стасик. – Если хочешь можем полететь в Бухарест вместе. Я впишу в райдер пункт о твоем присутствии.

– Аня, ты никуда не полетишь, – вскрикивает Елизавета Петровна.

– Не волнуйся, мама, – Аня берет торт и наливает большую чашку чая. – Я пошутила. Стасик, я не модель, я малярша. Ма-ляр-ша!

– Кто ты? – не понял Стасик.

– Малярша второго разряда, – говорит Аня и откусывает огромный кусок торта. – Красим-белим.

– Это правда? – Стасик изумлен. Он не играет. Или он действительно гениальный актер.

– Правда, – Аня кидает на стол трудовую книжку. – Там все написано.

– Я пошел, – Стасик быстро допивает чай и торопливо запихивает торт. – У меня сейчас озвучка анимационной рекламы. Между прочим, платят хорошие деньги. Ты проводишь меня?

– Нет, – Анька берет второй кусок торта.

Елизавета Петровна сосредоточенно раскуривает косяк. Я разглядываю свои обломанные маляркой ногти. На пенсии я отращу себе когти росомахи, я молча клянусь сама себе.

– Я вернусь из Бухареста и позвоню тебе, ладно? – Стасик делает вежливый поклон и движется к двери. – Только это будет не скоро. Может через год. Или два.

– Звони, – не возражает Анька и делает Стасику ручкой.

Мы сидим и молчим. Лиловый абажур участливо разгоняет тени.

– Зачем ты врала про агентство? – Елизавета Петровна с облегчением откладывает мундштук и нацеживает себе полстакана цейлонской заварки. – Это выглядело глупо.

– Я не врала, – говорит Анька.

– Вера, я сойду с ней с ума, – Елизавета Петровна прикладывает руку к чалме «электриси»

– Я не врала, – повторяет Анька. – Вон трудовая, там все написано.

Я беру трудовую книжку. Штамп отдела кадров нашего комбината – уволена. Штамп отдела кадров модельного агентства – принята. Анька – модель. Я гляжу на Аньку, и мне хочется плакать. Черт, да что за день такой? Как же я без тебя, Анька?

– Не обижайся, Верунька, – Анька встает и обнимает меня за плечи. – Мне предложили – я не отказалась. А ты бы отказалась?

– Нет, конечно, нет, – я вытираю слезы. – Ты очень красивая, Анька. Елизавета Петровна, дорогая, я очень рада за Анну. И за вас.

Я встаю и иду домой. Меня провожают до дверей и суют на дорожку кусок торта. Завтра возьму его с собой на работу, пообедаю сладким. Я иду и несу груз взятой за Аньку ответственности. И буду нести его всю жизнь. А Анька об этом даже не догадается. Она уже уволилась из малярш.

Белокурая девочка с изумрудными глазами появилась на свет в первой трети сентября перед праздником Рош ха-Шана, с которого и начинается еврейский Новый год.

Лучшего подарка для семьи Менделя Кантора и придумать было трудно. Многочисленные родственники счастливой семьи заполнили зеркальный банкетный зал еврейского ресторана, известного своей кухней и музыкой.

Отец новорожденной, шестидесятилетний Мендель Кантор – мощная ветвь раскидистого генеалогическое древа адвокатов, зубных врачей и банкиров, обласкал присутствующих взглядом черных выпуклых глаз.

– Разве это не чудо Рош ха-Шана? – вопросил Кантор, придавливая густой бородой накрахмаленную обеденную салфетку. – Принесите-ка мне ее сюда, прямо сюда.

Плывущая на руках малышка отражалась поочередно во всех зеркалах банкетного зала, пока добралась до раскрасневшегося от чувств ребе Кантора. Она спала, но открыла глаза, когда ее розовый шелковый конверт очутился в огромных и бережных руках главы семейства.

– Какой чистый густой тон! – восхищенно воскликнул Кантор, всматриваясь в изумрудные глаза Камиллы. – Заявляю как потомственный ювелир, что эти караты не имеют цены. Мне не на что их купить, у меня на руках самая бедная девочка в роду Канторов.