Чтение онлайн

Apologies> имеют для Курта глубоко личный смысл. Эту песню на фестивале в

Рединге в 1992 году он посвятил фрэнсис и Кортни. <Мне хотелось бы думать,

что эта песня для них, -объяснял он, -однако ее слова напрямую не связаны

с нами. Я написал ее для них, но сами слова этого не выражают. Выражает

чувство, а не слова>. Этим чувством, по мысли Курта, является счастье. И

когда после второго припева он поет: <Yeah, yeah, yeah, yeah>, трудно не

почувствовать то же самое.

Первоначально альбом планировалось назвать <I Hate Myself And I Want To

Die>. Co времени австралийского тура эта фраза стала стандартным ответом

Курта на вопрос: <Как дела?>. Наверное, это была шутка. Однако весь

зловещий смысл этой фразы (<Я ненавижу себя и хочу умереть>) стал ясен

через год. Название было отвергнуто, потому что, как проницательно заметил

Крис, <ребята будут совершать самоубийства, и нас привлекут к суду>.

Затем альбом хотели назвать <Verse Chorus Verse> - саркастический намек

на стандартную для поп-песен схему, которая, по словам Курта, ему очень

надоела. Однако к концу мая в качестве названия было выбрано In Utero,

каковое выражение Курт обнаружил в одном из стихотворений Кортни и решил,

что оно как нельзя лучше подходит для их альбома.

Едва только альбом был закончен, группа направила еще сырую запись

президенту Geffen Records Эду Розенблату, а также Гэри Гершу и в Gold

Mountain. Но произошло неожиданное - руководству запись не понравилась.

Сначала Курт, столкнувшись со столь единодушным неодобрением всех тех,

от кого напрямую зависела карьера НИРВАНЫ, решил переделать альбом заново,

тем более что времени еще оставалось достаточно и стоил он не дорого.

Однако друзьям группы альбом понравился, поэтому решено было его

доработать с продюсером Скотом Литтом.

В начале мая Литт и группа встретились на Bad Animals Studios в Сиэтле

и сделали ремикс двух песен, добавив акустическую гитару и ленноновскую

гармонию в <Heart-Shaped Box>. Большая часть альбома осталась без

изменения, однако бас сделали более четким, а вокал - громче.

В середине мая был закончен видеоклип <Sliver>, который снимал все тот

же Кевин Керслейк. Для этого клипа Курт извлек из хранилища свою

собиравшуюся несколько лет коллекцию кукол и безделушек и оформил ими свои

гараж, так что он стал выглядеть очень похоже на его квартиру в Олимпии.

Во время исполнения Фрэнсис сидела на стуле рядом с Куртом. Позже он

прорезал дырки для рук в большом листе картона, поставил перед ним

Фрэнсис, а сам просунул в дырки руки и держал ее, так что казалось, будто

она не только стоит, но и танцует.

In Utero появился в сентябре 1993 года и несмотря на все опасения был

хорошо встречен критикой и быстро вышел на первые места в чартах.

Глава 7

ПОСЛЕДНИЙ ГОД ЖИЗНИ

<Существовало три основных Курта: рок-звезда,

отец семейства и абердинский неудачник. Все трое

находились в конфликте между собой>.

Элис Уилер, фотограф

Знаком того, что Кобеины решили вести <что-то вроде нормальной семенной

жизни>, явилась покупка ими одиннадцатиакрового имения (а проще говоря,

фермы) в Карнейшн, небольшом поселении в двадцати милях к востоку от

Сиэтла, которое обошлось им в 400 тысяч долларов. Покупка собственности,

по-видимому, явилась для Курта наиболее здравомыслящим поступком после

того, как он стал знаменитым. <Он мечтал уехать туда и никогда не

возвращаться, - вспоминала его мать.
– Он любил бывать там с Кортни и

Фрэнсис и, может быть, еще несколькими близкими друзьями, выращивать овощи

и цветы, немного играть для себя и не хотел возвращаться>. Курт также

приобрел для Кортни новую машину, <лексус>, и снова стал водить сам.

Кобейны также сняли дом в Сиэтле, на Лейксайд-авеню, прямо у озера,

который наиболее соответствовал представлениям о <нормальной семейной

жизни>, которую они собирались вести. В доме было четыре спальни, а вокруг

был каменный сад с кустами рододендронов, лодочный ангар и даже

баскетбольная корзина. Среди соседей Курта и Кортни были университетский

профессор и вице-президент компании <Боинг>.

Несмотря на все свое богатство Курт по-прежнему делал покупки в обычном

супермаркете и всегда находил время, чтобы пообщаться с фэнами и просто

любопытными. По мнению одного из местных жителей, <ему была смешна сама

мысль о том, что он чем-то отличается от других>.

Однако, невзирая на все внешние знаки стабильности, Кобейны продолжали

вести хаотичную жизнь, которую вели всегда. Их сиэтлский дом сочетал в

себе атмосферу экспериментальногоо искусства, присущую жилищу Курта в

Олимпии, с атмосферой наркотического загула, свойственную их квартире в

Лос-Анджелесе. Один угол дома, обозначенный как <комната для хлама>, был

забит книгами, газетами, разлагающейся пищей, пустыми бутылками и частями

гитар. Там стоял также буддистский алтарь Кортни. Пол был усеян бычками,

<золотыми> и <платиновыми> дисками и их коробками. Одна из спален была

превращена в художественную студию, совмещенную со складом жестяных банок

и битой посуды. Курт обычно проводил время за кухонным столом, занимаясь

собиранием анатомического манекена.

Свидетелями наиболее бурных проявлений семейной жизни Кобейнов

становились их соседи. Так, по воспоминаниям одного из них, однажды ночью

Курт выскочил на крыльцо и с криками стал швырять одежду Кортни на улицу.