Чтение онлайн

Челышев и старший Цветков - друзья по школе и юности. Третьим в их компании был Яков Шубин, тоже знаковый персонаж как для богемного Запорожья 70-90-х прошлого века, так и для меня лично. Натура творческая, Яша писал стихи, несколько раз неудачно поступал на журфак в МГУ. Какое-то время заведовал литчастью областного театра кукол, позже профессионально занялся фотографией. Стал большим Мастером, членом Союзов фотохудожников Украины и России. Я сблизился с ним в начале 80-х: бывал на выставках, в мастерской, случайно встречаясь, подолгу и охотно общался. Мне Шубин был симпатичен. История с "Романтиками" его не просто коснулась, - терзала все последующие годы. Как-то под диктофон в подвале, арендованном для фотолаборатории, расспросил Яшу о "романтических" тех событиях. Шубин много курил, пил бесконечный кофе и подробно - в деталях - рассказывал о том, что я знал и что было для меня внове. Как вызывали в Комитет на воспитательные беседы самых активных посетителей поэтического кафе; как отравился, наглотавшись таблеток, Гранкин; как не раз вправляли мозги лично ему, Шубину, советуя подумать о своем будущем. Я тогда понял: страх, пережитый в кабинетах комитета госбезопасности, не оставил Шубина. Он уверял: за ним по-прежнему кто-то следит, а телефонные разговоры открыто прослушивает. Невероятно жалею, что двухчасовой откровенный наш разговор я однажды случайно стер с ленты.

Яков Шубин, по Высоцкому, "был чистого слога слуга". С той разницей, что его слогом была фотоживопись. Только это он и умел - делать светлые и печальные снимки. Коллеги по запорожскому фотоклубу чернили его работы, за неучастие в жизни коллектива исключили из своих рядов.

Он же ни с кем не ссорился, никому не завидовал. Что понимали и принимали не все. Переживал и страдал от непонимания. Неизбывно серьезным человеком с печальными глазами потенциального раввина назвал Яшу приятель-единомышленник. Но тот же приятель, родственник по внутреннему устройству, так обидел, что даже перед уходом из жизни Яков не захотел простить его. В своей статье "Меценатство жлобов" ("Наше время", сентябрь 1998 г.) товарищ, выражая вроде бы сочувствие Шубину, по сути, публично облил грязью. Яков, не преувеличиваю, был растерян и смят. Язвительные "разоблачения" другого автора, сочиненные "по следам" первой статьи и опубликованные в той же "НВ", добили Шубина. Другой бы отмахнулся от плевка и растер. Мнительный Яшка, считавший, что все человечество думает о нем так же плохо, пережил серьезную психологическую травму. След её - в оставленной предсмертной записке. Неспособность этого пятидесятилетнего мужчины сопротивляться давлению жизни была уникальной. Такие не выживают.

Его известность использовал в 1994-ом тогдашний мэр Запорожья Александр Головко. Идя на очередные выборы, чиновник, дабы получить голоса "электоральной" интеллигенции, клятвенно обещал дать Шубину до конца года двухкомнатное жилье. О квартирно-подвальных мытарствах известного фотохудожника тогда много писали. Можно спорить, должен ли был большой начальник одаривать такой милостью, но, безусловно, дав слово, люди благородные его держат. В душе Якова бесконечно саднила ранка от хитроватой тактики мэра, забывшего свои обещания после переизбрания.

Популярность и талант Шубина использовали и тогда, когда помогали в конце 97-го организовывать персональную выставку в киевском "Украинском доме". Десятки известнейших в стране людей, побывавших на выставке, оставили в Книге отзывов восхищенные записи, пообещали финансирование некоторых проектов. Но прошли выборы в парламент, тоже очередные, а о Шубине так никто и не вспомнил. Ни один "денежный" человек не позвонил, не предложил хоть чем-то помочь. А Яша ждал.

В Запорожье, Украине, работы, достойной своего уровня, найти не мог. Ехать в Израиль, где ждали сестра и горячо любимый племянник, боялся. Все последние разговоры были только об этом: здесь просвета не вижу, там себя просто не представляю. Последний свой Новый - 1999-й - год Яша встретил со мной и моей женой в нашей квартире. Мы убеждали: не сгущай краски, талант - он и за границей талант. Но борцом Яков никогда не был. "Вдруг замечаешь немоту вокруг себя, во всей Вселенной" - написал Шубин в одном из своих стихотворений. Когда немота стала неодолимой, выход увиделся в кольце веревочной петли.

Осталась большая предсмертная записка. Сумбурно-болезненная, вызывающая ком в горле. Обращения к друзьям, родственникам, врагам. Процитирую только несколько строк. "Меня всю жизнь ломали и не могли сломать. А сейчас я под натиском жестокой эпохи, одиночества и отчаянья сломался. Меня обложили здесь - не продохнуть. Я крепился, как мог, но год назад сдали нервы. Я хотел быть нужным в Украине, - ничего не вышло. Я бился в отчаянии, - меня никто не слышал. Чем больше я дарил красоту людям, тем больше меня били. Мои работы - это я всамделишный. Смотрите на них, и я с вами".

Похоронили художника на Первомайском кладбище в одной могиле с отцом. Тысячи негативов и фотографий, папки с никогда не публиковавшимися стихами сестра Инна увезла в Израиль. Она же в память о брате предложила взять понравившиеся книги из его домашней библиотеки. Я выбрал одну, не самую толстую, - сборник стихов Алексея Цветкова "Состояние сна", изданный в 1981-ом в городе Энн-Арбор американского штата Мичиган. Под темно-бирюзовой обложкой бегущим мелким почерком в три строки: "Шубину от Цветкова Любого числа Год на выбор".

Иногда думаю: от чего уберегла меня судьба, отправив в 70-м служить с СА? Если б не армия, ходил бы в "Романтики", познакомился с Сашей Гранкиным, попал бы в поле зрения КГБ. Остался б после этого в институте? Удрал бы на Север за настоящей романтикой? Связал бы жизнь с журналистикой?

Мои родители лежат тоже на Первомайском, в сотне метрах от Шубина. Бывая у них, обязательно подхожу к Яше. Григорий Гайсинский в начале 90-х организовал поэтический кружок "ДОМ" (Доверие, Общение, Милосердие), из которого выросли многие известные запорожские русскоязычные поэты. Через несколько лет эмигрировал в Израиль, где, по слухам, впал в нищету и умер. Виталий Челышев не сразу, но перебрался в Москву, работает в журнале "Журналист" заместителем редактора, многолетний секретарь Союза журналистов России. О нем я еще не раз вспомню в книге. А в этой главе можно теперь и точку поставить.

Мой комсомол

В первые дни работы в "Комсомольц Запоржжя" я получил задание написать о молодежи завода "Запорожкабель". Съездил на предприятие, поговорил с секретарем комитета комсомола Викторией Раскевич, побывал в цехах, пообщался с несколькими рабочими и подготовил стандартный положительный материал. Когда вычитывал отпечатанный машинисткой текст, в мой кабинет вошел незнакомый парень явно начальственного вида. Спросил, давно ли в газете, где работал до этого? Увидев рукопись, взял её, просмотрел, возмущенно хмыкнул и, ни слова не говоря, пошел к редактору.

Вскоре шеф вызвал меня. Выяснилось, что незнакомый юный начальник - первый секретарь Ленинского РК комсомола Александр Макейкин. Он был по делам в редакции, увидел новичка-журналиста и заглянул к нему. И был возмущен тем, как новичок осветил работу "его комсорга". Оказывается, Раскевич, о которой шла речь, недавно потеряла партийный билет, за что получила выговор "с занесением". Писать о ней после этого положительный материал - неправильно. "Переделай", - дал указание редактор Валерий Каряка. И я, используя те же факты, накропал заметку, критикующую стиль работы комсорга "Запорожкабеля".

После выхода газеты Вита позвонила: "Ты ж говорил, что будешь хвалить меня". Я честно рассказал о Макейкине, зачитал первый вариант публикации, пообещал искупить вину бутылкой шампанского. Через полгода, найдя повод, написал-таки о заводе положительную статью и выставил бутылку, которую мы с Витой же и распили.

Первая большая командировка в качестве корреспондента "КоЗы" (совместно с редакционным художником Валентином Дружининым) случилась осенью 1980-го в Орловскую область. Пять лет до этого, в рамках программы развития Нечерноземной зоны РСФСР, запорожский областной комсомол шефствовал над Орловщиной, посылая туда добровольцев-мелиораторов. Мне поручалось рассказать, как живет и работает уехавшая по комсомольским путевкам молодежь, Валик должен был проиллюстрировать текст рисунками. Предполагалось, что привезем позитивный материал пропагандистского плана. Но то, что обнаружилось в Орловской области, в рамки позитива не лезло. Условия быта, работы, заработки, обещанные в Запорожье, не совпадали с реальным положением дел. Энтузиазм добровольцев быстро сменялся унынием, многие уезжали обратно, о чем в рапортах наверх, конечно, не сообщалось. Оргработа Запорожского и Орловского обкомов комсомола была во многом формальной. Количество добровольцев, выезжавших в Нечерноземье из нашей области, не совпадало с количеством прибывавших. По путевкам, которые выдавались парням, почему-то на Орловщину приезжали девушки. Обо всем увиденном мы объективно рассказали: я - словом, Дружинин - карандашом. Петр Положевец, заместитель редактора, прочитал материал и повез его "наверх" согласовывать. Вернувшись из обкома комсомола, сообщил, что печатать статью не будут. Мне лично сказал: "Ты написал правильно, но не то, что нужно обкому".

Вот так, набивая творческие шишки и синяки, я на практике постигал суть художественного метода под названием социалистический реализм. Применительно к советской печати это значило не концентрироваться на недостатках. Вернее, за плохим видеть хорошее и восхищаться хорошим. Четкая формула - писать, "как нужно обкому", станет удавкой для меня на долгие годы. Да разве для меня одного? Такой была вся тогдашняя журналистика - ни на мысль в сторону от генерального партийного курса.

Кто-то в заданном направлении гнулся с легкостью, а, может, и с удовольствием. Кто-то наступал на горло собственной песне. Печально-смешная повесть "Компромисс" Сергея Довлатова прекрасно повествует об этом. Талантливейший писатель от безысходности напивался, я же отводил душу, стуча поздними вечерами по клавишам пишмашинки, - размышления над событиями реальной жизни требовали фиксации на бумаге. И хоть "наступать на горло" приходилось не так уж часто, но, цитируя классика советской поэзии, - "всё же, всё же, всё же...". Те давние дневниковые записи помогают сейчас восстанавливать размытые годами события.