Чтение онлайн

— Яна… — наконец не выдержал он.

— Пирог попробуй. Я старалась, — бесцветно попросила она.

Он попробовал. В начинке было слишком много сахара и крахмала, а корж был жирным и пыльно-рассыпчатым — это значило, что этот пирог был лучшим, что Яр ел за последний месяц.

— Яна, ты чего от меня хочешь? — спросил он, отставив тарелку. — Вы маньяка ищете? Я в этом участвовать не собираюсь. И нытье чужое слушать тоже.

— Нам не надо искать маньяка, — глухо ответила Яна, отломив кусочек пирога. — Он и так всегда с нами. И не ерничай, хорошо? Я серьезно к этому отношусь.

Он пожал плечами и стал смотреть, как она ест, пытаясь привести в порядок мысли.

Убийства начались год назад и газеты ими упивались, на телевидении кадры оперативной съемки мелькали чуть реже рекламы майонеза. Убийства обсуждали на каждой кухне, на каждом перекуре, как же. У молодой страны появился свой маньяк. Настоящий, как в триллерах. Не тот, что мечтал заполнить шахматную доску, не тот, что колесил по сумрачному сибирскому городу с отверткой в бардачке, и даже не тот, что призраком жил в путаных университетских коридорах. У нового маньяка было все, чего не хватало прошлым — эффектность. Предсказуемость. И наверняка какая-то драматическая история, вот бы ее узнать.

Он любит мелководную городскую реку с ленивым течением — наверняка не хочет, чтобы трупы уносила вода. Убивает молодых блондинок. Он пытает их перед смертью, он уродует им лица, но смерть их мгновенна и прекрасна.

Несмотря на то, что троих девушек нашли уже на берегу, газеты и передачи тиражировали другой образ. Тот, который видел убийца во время совершения преступления. И вся страна смотрела его глазами.

Только одну девушку, пятую, нашли почти сразу. Она еще качалась на поверхности, ее венок не рассыпался, а кровь все еще обрамляла лицо и красила светлые волосы в розовый цвет. Везде был именно этот образ. Кто-то даже нарисовал огромное граффити на стене строящейся многоэтажки — старательное подражание Климту, пестрые пятна цветов, схематично растекшиеся белые волосы и трагически-алый разлом пореза на лице.

Яр видел девчонок с пережженными краской волосами и трагическими лицами. По вечерам они собирались на берегу, пили портвейн и выли «Марш плывущих Офелий». Может, они оплакивали его Раду. А может, хотели быть похожими на ту, со стены.

Когда год назад нашли Светлану — двадцать шесть лет, сорок девять килограммов, венок из свадебного салона, грубо изрезанное лицо, правое колено разбито молотком — убийца удостоился целого разворота в криминальной хронике местной газеты. Преступлением неприкрыто восхищались, потому что в молодой стране можно было все. Его обсасывали, как бесконечный разноцветный леденец, краешек которого достался каждому — и тем, кто искал повод покритиковать правительство, тем, кто ностальгировал по «неразвращенному зарубежной дрянью» прошлому и тем, кто видел в преступлении реакцию на пережитки этого самого прошлого. Досталось и тем, кто хотел красивой истории — Вета погибла накануне свадьбы. Ее жених, изведенный допросами, подозрениями и показным сочувствием, уволился с работы и уехал из города.

Когда нашли вторую девушку, Татьяну — двадцать четыре года, пятьдесят шесть килограммов, татуировка в виде цветущего папоротника в россыпях алеющих ягод сигаретных ожогов — заговорили о маньяке.

Наталья, самая старшая из жертв — тридцать два года, шестьдесят килограммов, особых примет нет, характер повреждений не подлежит обсуждению в прессе. Ее впервые назвали «Офелией» и с тех пор все убитые женщины потеряли имена.

Когда умерла Вера — двадцать два года, сорок пять килограммов, выжженный паяльником узор на животе — пресса захлебывалась восторгом, а женщины по всему городу перекрашивались в темный цвет.

Рада тоже хотела перекраситься, но не успела. Ее убили всего через неделю после Веры. И Яр не поверил, когда ему позвонили из милиции.

Рада — двадцать два года, пятьдесят три килограмма, пианистка со сломанными пальцами. Рада — марево отфильтрованного тюлем света, чай из глиняного китайского чайника, поцелуй с горечью рябиновой ягоды, сорванной у дороги. Рада. Так не бывает.

Не верил, когда позвонили, не верил даже после опознания. Кто-то мертвый с лицом Рады, да, это он может подтвердить. Расписаться? Конечно, это ведь ничего не значит.

Но эта новость была везде. С обложек журналов, из газет, телевизоров и радиоприемников ему кричали, что Рада умерла. Страдала перед смертью, жестоко и бессмысленно. А потом ее изуродовали, сбросили в реку и превратили в образ.

Лишили имени. Она теперь Офелия и «очередная жертва».

Яр знал, что это неправда. Но никому не собирался ничего доказывать.

И Яне тоже. Пусть не забывает, как звали ее сестру на самом деле. Пусть не мешает ему делать то же самое для Рады.

— Я не устраиваю сборища вроде «давайте делиться светлыми воспоминаниями, так они вечно будут жить в наших сердцах», — откликнулась на его мысли Яна. — Мы… просто собираемся. Разговариваем, пьем, в карты играем, песни поем. Еще устраиваю кинопоказы… я работаю в прокате. Почти каждый вечер кино смотрим.

— Песни — это мантры? — не удержался Яр. Слишком Яна и ее подруга напоминали сектанток. И нелепым видом и нездоровым блеском в глазах.

— Это песни. «Все идет по плану» и «Батарейка», — усмехнулась Яна. — Приходи, Яр. У нас лучше, чем на мосту.

— Когда? — спросил он, вставая.

— Всегда, — ответила Яна. — В любое время. Я никогда не запираю дверь.

Конечно, Яна соврала. Яна вообще врала столько, что впору писать книгу, чтобы не запутаться.

Сейчас она сидела на темной кухне, пила холодный кофе, курила и пыталась разложить пасьянс. Он, конечно, не сходился, потому что она обманула Яра.

Может быть все, кто приходил в ее дом и правда были нужны друг другу. Может, они находили зыбкое утешение, которого не могли отыскать в себе. Но главная причина, почему все эти люди собирались в ее доме была в другом. Они нужны ей.

Раздраженно вздохнув, она перемешала карты и залпом допила кофе. Поморщилась, посмотрела на донышко чашки — пунктирная линия. Потери. У самой ручки — близкие потери.

— Или прерванный путь, — задумчиво сказала она, погладив ободок кончиком пальца.

В квартире было пусто и холодно. Яна растерянно осмотрела крашеные синей краской стены кухни и в который раз порадовалась, что не сделала ремонт. Квартира раньше была частью общежития, в ней еще чувствовался неуютный дух коллективной собственности. Слишком много запахов впитались в стены, слишком много следов остались втертыми в исцарапанный линолеум. С призраками прошлых жильцов все же уютнее.

Можно было вернуться к родителям. Большая квартира, их с Ветой комната так и осталась детской. Конечно, ее заставили барахлом, но родители в любой момент вытащат все. Оставят двухэтажную кровать, два стоящих рядом стола, общий шкаф, который Яна теперь может забить своей одеждой. Новое пластиковое окно, розовые занавески.

Яну передернуло. Нет, лучше здесь.

Можно было позвонить Алисе. Она не спит по ночам, предпочитает отсыпаться днем. В темноте ей мерещится, как кто-то крадется к ее кровати. В глубине души Яна ее презирала — Алиса искала не утешения, а защиты. Ее убивала не потеря подруги, а паранойя. И все же Яна верила, что умирающий забирает за грань нечто большее, чем воспоминания о себе. Если Вера забрала у Алисы чувство защищенности — Яна не станет мешать искать именно его. И звонить, опасаясь разбудить ее, тоже не будет.