Чтение онлайн

Хуже будет только если «они» «всё» узнают.

Он встречал ее после каждого допроса. Когда ей раз за разом приходилось рассказывать, в каких они с сестрой были отношениях, с кем Вета дружила, чем увлекалась. А еще, конечно, приходилось рассказывать про свадьбу. И про прокат.

Про свадьбу говорить хотелось меньше всего. В конце концов Яна собрала остатки самообладания и разрыдалась. Сказала, что устала, что в газетах фотографию не напечатали, но почему-то у всех есть снимки ее мертвой сестры. Даже призналась, что представляет, что это ее выловили из реки.

Тогда от нее отстали, а Лем отпаивал ее коньяком, раскладывал Таро на маленьком журнальном столике и показывал ей раз за разом ложащегося на место сигнификатора перевернутого Повешенного — казалось, парень по-женски надевает ботинок. Лем говорил, что это очень хороший знак, и что если бы он висел вниз головой — вот это было бы плохо, а так — так хорошо. Яна знала, что все наоборот, но благодарно кивала и пила его коньяк.

— Но ты его уже никуда не денешь, да, дружочек? — со вздохом спросил Лем.

Она мотнула головой.

— Тогда пойдем гулять. Или в прокат смотреть кино.

Яна вымученно улыбнулась и закрыла глаза.

Лем ненавидел прокат. Ненавидел туда приходить и смотреть с ней кино. Говорил, что она дуреет от фильмов, как от водки, говорил, что в комнатах душно и что он не понимает, почему она до сих пор не продала его или не сожгла. Что скоро все будут смотреть кино на дисках, они уже продаются на каждом рынке, пиратские копии из кинотеатров и сборники «15 в 1». Что никому ее кассеты скоро станут не нужны, Володарского невозможно слушать, и нужно продать этот хлам, пока он хоть чего-то стоит. Что она слишком много за него заплатила, и не будет счастлива, пока не избавится от всех кассет, ковров, стеллажей, светильников и занавесок. Что она все должна продать, ни клочка обоев на память не оставить, и постараться забыть, что прокат когда-то был. Яна только кривилась и мотала головой.

Это ее прокат. Ее фильмы. Она слишком много отдала, чтобы их смотреть. И если они станут не нужны людям — они всегда будут нужны ей, только не может быть такого, чтобы людям стало не нужно кино.

Если Лем предлагает туда пойти — значит, она и правда плохо выглядит. Значит, она выглядит жалкой.

Но раз он предлагает — можно согласиться. Можно лежать на ковре перед тускло мерцающим экраном, курить и пить водку из чайных кружек, а потом забыться долгим, пустым сном.

Она недавно достала «Параллельный мир» Ральфа Бакши. Лем еще не видел. Яне хотелось в параллельный мир, но на приклеенном к коробке постере соблазнительно изгибалась мультяшная блондинка.

Можно было пойти шататься по ночному городу. Дышать прелой сыростью, заглядывать в чужие окна, пить водку прямо из бутылки и говорить очень много слов. В любом случае, мультяшных блондинок там нет. И Лем не будет закатывать глаза и рассказывать, что скоро кассеты будут продавать на вес. А Яне не придется объяснять, что у нее есть «Девушка на мосту», «Мертвец» и «Горькая луна», а значит, жизнь не до конца потеряла смысл.

— Идем гулять, — решилась она. — Переоденусь только.

Она не глядя вытащила платье из шкафа, запуталась в пышной юбке и раздраженно зашипела. Готические тряпки ее раздражали, но вместе с тем помогали — прятали, от людей и самой себя. Ей легче было сохранять самообладание, когда она надевала то, что Вета никогда бы не надела. Люди не узнавали ее на улицах и не тыкали в нее пальцем. А еще черный цвет было легко оправдывать трауром. Все, кто ее знал, считали, что она хороший человек. Скорбит по сестре.

Почему-то для многих мерилом доброты была степень боли, которую человек способен испытать.

— Не плачь. В этой истории и так достаточно воды.

Лем откуда-то взялся рядом и сочувственно гладил ее по лицу. Рисовал волны кончиками пальцев. Медленные, ленивые волны.

Она хотела сказать, чтобы держал руки при себе. Хотела сказать, чтобы убирался из ее дома, потому что она передумала, пошло все к черту, и с чего она вообще взяла, что ночная прогулка по уродливому осеннему городу чем-то ее утешит, а не вызовет еще больше желания влезть в петлю.

Но она ничего не сказала, потому что давно привыкла держать при себе слова, о которых потом пожалеет.

И они пошли гулять. Долго шатались по улицам, заглядывали в редкие непогасшие окна. Лем выдумывал совершенно идиотские, но почему-то очень смешные истории, а Яна над ними смеялась и не слышала, как волны плещут об опоры мостов.

Они прошли насквозь половину спящего, укрытого клочковатым туманом города, обошли вдоль забора огромную стройку, хотя Яна предлагала забор перелезть и посмотреть, что там, и, наконец, вышли к вокзалу.

Лем умудрился купить коньяк, и они долго стояли на перроне, наблюдая за ночными поездами и обсуждая, куда они ведут рельсы, игнорируя голос, объявлявший о том, что ведут они в Липецк, Брянск или Сызрань.

Яна пила из услужливо наполняемого складного стакана, Лем — прямо из бутылки. Ночь была холодной, засвеченной редкими размазанными огнями грохочущих поездов.

В один момент Яна залпом допила коньяк, с щелчком сложила стакан и убрала в карман.

— Мужик! Мужик, ты мне очень нужен! — закричала она, махая руками небритому мужчине в камуфляже. К огромному рюкзаку за его спиной была привязана лопата.

Яна подбежала к нему, улыбаясь, как обретенному другу. Лем явно был заинтригован и, кажется, рассчитывал на конфликт, но ей было плевать.

— Мужик, я так тебе рада! Дай гитару?

С противоположной от лопаты стороны к рюкзаку был привязан гитарный чехол. Его почти невозможно было разглядеть в темноте, но для Яны он словно подсвечивался красным огоньком и отчетливым пьяным «Надо!».

Мужчина, не говоря ни слова снял рюкзак и вытащил из чехла потертую гитару из темного дерева.

Яна, взвизгнув от восторга, опустилась на колени, прямо на мокрый, ледяной асфальт, вымочив юбку в грязной луже. Устроила гитару на коленях.

Подняла лицо к небу, позволив рыжему фонарю ослепить, выжечь все прошлые образы. Лема, поезда, Вету и ее, Яны, обезображенное ужасом лицо.

— А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам!..

Лем поморщился и отвернулся. Ну конечно. Какие слова для него главные? О небе и земле на подошвах? Для Яны главными были другие.

— … Это первый признак преступления или шизофрении!..

Один из поездов, вереница послушных темно-зеленых вагонов, уходил в темноту. Набирал скорость, звонко лязгая колесами и тоскливо подвывая гудком. Яна смотрела ему вслед, хриплым и низким голосом пела о справедливом наказании за прогулки по трамвайным рельсам. Только для этого преступления и существовало справедливое наказание.

Они гуляли до утра, встретив рассвет на мосту у реки. Густой серый поток лениво гнал мусор и ржавую пену. Под конец она уже не помнила, что говорила Лему. Рассказывала одни и те же истории, бесконечную хронику одних и тех же обид и недоразумений, в которые превратилась ее жизнь?