Чтение онлайн

Всякий раз, когда я пытаюсь вспомнить детали рисунка, упомянутого выше, мне кажется, что я смотрю на молодую женщину со стороны

Англия. Я всего лишь призрак, возможно, едва заметный для настоящих персонажей. Как бы остро я ни ощущал своё положение, они, уроженцы вымышленных стран, знают радости и горести иного порядка.

Что бы ни тяготило меня всякий раз, когда я вижу образ-балкон и образ-прядь темных образных волос на бледном образном лбу, я избавлен от того, что угнетало персонажа, чью роль я принял.

Если молодая женщина потеряна для меня, насколько же более далёкой она должна быть от главного героя: молодого англичанина, чьё имя я давно забыл, как и несколько тёмных штрихов на белом фоне, которые когда-то обозначали его лицо. Если моё беспокойство нарастает, я могу перестать смотреть через воображаемый океан на образ образа; вместо этого я могу всматриваться в текст за вымышленным текстом, один за другим, в поисках молодой женщины, находящейся на большом образном расстоянии от меня. Молодой англичанин, сколько бы я ни читал о нём, будет продолжать смотреть из одного и того же места в моём сознании в одно и то же более отдалённое место.

Мой взгляд, словно призрак, изображённый на экране в Англии-образе, отличается от того, чего я ожидал. Одно из моих немногих смутных воспоминаний о комиксе – комикс « На Запад!», посвящённый давнему соперничеству между Испанией и Англией. Будучи католическим школьником своего времени, я был хорошо предупреждён о распространённом представлении об англичанах как о героях, а об испанцах – как о злодеях. Будучи католическим школьником, я должен был встать на сторону испанца, который, предположительно, был владельцем дома, где молодая женщина сидела или отдыхала на балконе. Тот факт, что я, похоже, встал на сторону протестанта-англичанина, заставляет меня предположить, что я уже в детстве был подвержен влиянию образов и чувств, не имеющих никакого отношения к моей религии; что я уже в детстве создавал целостную мифологию, полностью принадлежащую мне.

Сколько бы раз я ни смотрел на образ молодой женщины на балконе, я не узнаю ничего о её истории или об истории мужских персонажей в «На Запад!». Вместо этого я часто ловлю себя на том, что слышу в своём воображении несколько строф из стихов, которые моя мать обычно декламировала мне во время

Годы, когда я едва мог читать самостоятельно. В те годы мама часто рассказывала мне то, что она называла историями о привидениях, чтобы напугать меня, или то, что она называла грустными историями, чтобы заставить меня плакать.

Главным героем ее любимой истории о привидениях был призрак по имени Старый Эрик.

Моя мать впервые услышала эту историю в драматическом исполнении по радио поздно ночью и рассказала ее мне однажды вечером, когда я лежал в постели перед сном.

Молодожёны прибывают в первый вечер своего медового месяца в пустующий замок, который кто-то предоставил им в распоряжение в отдалённом районе Англии. Муж беззаботно рассказывает легенду о Старом Эрике, первом владельце замка, у которого была иссохшая нога, и который охотился на молодых женщин. Согласно легенде, Эрика можно было вернуть к жизни, если смочить его останки женской кровью. Исследуя подвалы, супруги находят старые кости, но не придают этому значения, даже когда жена порезает палец о рыцарские доспехи, и кровь капает на пол. Они выбирают для своей спальни самую верхнюю комнату на чердаке. Затем жена готовится ко сну, пока её муж исследует какое-то дальнее крыло здания. Вскоре после этого жена слышит шаги на лестнице. Шаги звучат неритмично, как будто у человека, поднимающегося по лестнице, больная нога.

Когда она впервые рассказала мне эту историю, моя мать в этот момент выключила свет и вышла из комнаты. Вскоре после этого я услышал звук приближающихся к моей комнате шагов. Шаги имели характерный, неровный ритм, как будто у приближающегося человека была больная нога. Я в знак благодарности матери закричал, словно от ужаса. Я делал ей то же самое и позже, когда лежал в постели, и она имитировала в коридоре шаги Старого Эрика, поднимающегося по лестнице в замке. Хотя я не был в ужасе, я беспокоился за безопасность молодой женщины. Тем не менее, я верил, что она могла бы спастись от Эрика теми же средствами, к которым я сам прибегал, когда просыпался иногда рано утром и предполагал, что в доме чужак. Она могла бы спастись, если бы у неё была…

раздеться и надеть ночную рубашку, а затем лежать в постели совершенно неподвижно, дыша лишь поверхностно, чтобы Старый Эрик решил, что она уже умерла, и отправился на поиски другой жертвы. Не зная обычаев женщин, я не мог представить себе молодую женщину, раздевающуюся или надевающую ночную рубашку, но ещё до того, как шаги моей матери достигли моей двери, я всегда мысленно представлял последнюю сцену истории Старого Эрика. Молодая женщина лежала на кровати, укрытая лишь простыней. (Молодая пара выбрала разгар лета для своей свадьбы и медового месяца.) Она была достаточно хитра, чтобы лежать раскинувшись так, как часто раскинулись трупы на иллюстрациях.

Окно мансарды располагалось высоко над деревьями, так что лунный свет проникал туда беспрепятственно. Молодая женщина была так хорошо видна, что, как я предположил, Старый Эрик принял её за труп, едва заглянув в дверь. Он лишь несколько мгновений побродил под простыней и ночной рубашкой, прежде чем продолжить обыск других комнат на втором этаже.

Грустные истории моей матери, как она их называла, в основном были о детях, которые потерялись в безлюдных местах или стали сиротами в раннем возрасте.

Как и в случае с её историями о привидениях, я притворялась грустной, чтобы угодить матери. Одна из её грустных историй подействовала на меня иначе. Впервые услышав её от матери, я подумала, что это история в стихах о девочке по имени Бриджит. Несколько лет спустя я узнала, что слова, которые мама часто читала мне наизусть, были тремя строфами стихотворения «Феи» Уильяма Аллингема. Я узнала об этом в 1947 году, когда училась в третьем классе начальной школы. Стихотворение входило в третью книгу серии книг для чтения, издаваемых Министерством образования штата Виктория. (Моя мать, которой не было ещё восемнадцати лет, когда она зачала меня, впервые прочитала «Феи» всего за одиннадцать лет до моего рождения, в том же издании третьей книги , которое всё ещё использовалось в мои школьные годы. Моя мать была вынуждена оставить школу в возрасте

Ей было тринадцать, но на протяжении всей жизни она могла прочесть наизусть несколько стихотворений из хрестоматий Департамента образования. Я так и не узнал, требовали ли от неё учителя заучивать эти стихи, или она выучила их сама, или даже непреднамеренно, потому что часто читала их и получала удовольствие.) Я узнал много позже, после окончания школы, что «Феи», которые составители школьных хрестоматий в Департаменте образования Виктории сочли подходящими для детей примерно восьми лет, Уильям Аллингем задумал как стихотворение для взрослых.

За годы до того, как я смогла сама прочитать строфы о Маленькой Бриджит, из скорбных рассказов матери я узнала, что Бриджит была похищена семь лет назад. (Пока я не прочитала стихотворение, я не знала, что похитителями Бриджит были феи; в трёх строфах их называли только «они». Я представляла их себе как мужчин в развевающихся одеждах.) Когда Бриджит вернулась домой, от её прежних друзей не осталось никого. (Иногда моя мать меняла текст, используя словосочетание «мать и отец» вместо слова «друзья». Должно быть, она предполагала, что мысль о ребёнке без родителей подействует на меня сильнее, чем мысль о ребёнке без друзей. Насколько я помню, я представляла себе всех персонажей рассказов и стихов как безродных; даже если их родители упоминались в тексте, я вычеркивала их из памяти во время чтения. Я знала, о чём говорит моя мать, но, оплакивая Бриджит, я оплакивала девушку-женщину, которая напоминала бы самую очаровательную из старших школьниц, которых я наблюдала ещё до того, как сама пошла в школу.) Я думала о Бриджит не только как об одинокой, но и как о совершенно лишённой человеческого общества. Она жила одна среди тех же развалюх, дикорастущих садовых цветов и английской сельской местности, которые приходили мне на ум всякий раз, когда мама читала несколько строк из «Заброшенной деревни». Оливера Голдсмита. Я не мог предположить, что Бриджит будет несчастна в этой обстановке. Я думал о ней как о