Чтение онлайн

Кузины-образы так сильно наклонялись вперёд, чтобы дотянуться до сэндвича с помидором-образом или пирожка-образа, что обнажались верхние части её грудей-образов, или всякий раз, когда она наклонялась, чтобы поднять какой-нибудь предмет-образ с песка-образа, и таким образом нижняя часть её купального костюма-образа натягивалась вверх, обнажая два ската-образа плоти-образа у основания ягодиц-образа. Я даже могу предположить, что моя тётя-образ, возможно, натыкалась на тот или иной образ женщины с зачёсанной вверх причёской-образа и выражением на лице-образе, выражающим терпимость или даже сочувствие к племяннику-образу и его шпионству-образу, хотя я никогда не мог предположить, что моя тётя-образ не была бы решительно осуждена за такой образ-образ.

Незадолго до того, как я прочитал «Брэта Фаррара» , а может быть, и вскоре после этого, я читал в «Австралийском журнале» одну за другой части романа Сидни Хобсона Куртье «Стеклянное копьё» . Я знал об авторе только то, что он австралиец, чьи предыдущие опубликованные произведения представляли собой рассказы о Новой Гвинее во время Второй мировой войны. (В конце 1950-х годов, когда я решил посвятить себя карьере учителя в государственной средней школе, который будет писать стихи и, возможно, короткие рассказы тайно по выходным или во время длинных летних каникул, я узнал, что Сидни Хобсон Куртье был старшим учителем в государственной начальной школе примерно в пяти километрах от юго-восточного пригорода Мельбурна, где я тогда жил. Я был готов писать всегда тайно и использовать псевдоним, потому что знал, что учителям, работающим на государство, запрещено заниматься оплачиваемой работой вне рабочего времени. Сидни Хобсон Куртье не скрывал, что он писатель. Он получил специальное разрешение от Департамента образования писать в свободное время после того, как представил Департаменту медицинскую справку, подтверждающую, что ему необходимо писать для сохранения здоровья. В начале 1960-х годов, когда я преподавал в начальной школе и тайно писал стихи и короткие рассказы в южно-

восточном пригороде Мельбурна мой директор школы был коллегой человека, которого он называл Сидом Кортье. Я никогда не расспрашивал своего директора об авторе « Стеклянного копья» , отчасти потому, что боялся раскрыть, что я тайный писатель, а отчасти потому, что предпочитал не узнавать, что автор был не тем, кем я предполагал во время чтения его книги.) Читая первые части « Стеклянного копья» , я предполагал, что автор — человек, которому я мог бы довериться: человек, который мог бы с интересом слушать, пока я объясняю, что читаю художественные книги, чтобы мысленно видеть пейзажи и встречаться с молодыми женскими персонажами. Читая более поздние части, я читал также и для того, чтобы узнать, как будет разворачиваться сюжет, так сказать, и что произойдет с персонажами, так сказать, с ними. Но мой интерес к этим вопросам был лишь мимолетным: мне хотелось поскорее с ними покончить, чтобы снова сосредоточиться на том, что я считал истинной темой книги.

Если бы мне довелось встретиться с автором « Стеклянного копья» в доме, где, как я видел, он жил – в просторном доме с длинными верандами, выходящими на сельскую местность, похожую на парк, к далёкой дороге где-то в западной части Виктории, – я бы вежливо посетовал ему, что его книги всегда заканчиваются слишком рано после главных событий, если можно так выразиться: после того, как убийства раскрыты, а влюблённые обручились. Я бы даже осмелился сказать Сидни Хобсону Кортье, когда мы сидели в тенистом углу его веранды, что главный недостаток таких книг, как « Стеклянное копье» , заключается в том, что они заканчиваются тогда, когда могли бы продолжаться столько же, а может, и дольше, чем я мог бы их прочитать. Я не мог бы разумно требовать от какого-либо автора, чтобы он или она написал книгу настолько длинную, что я никогда не смог бы дочитать ее до конца, но я мог бы осмелиться предложить Сиднею Хобсону Куртье написать в качестве окончания своей книги по крайней мере еще одну главу, подобную первым главам, чтобы мой последний опыт как читателя

«Стеклянное копье» могло бы быть образами комнат в моем воображении, комната за комнатой в огромном особняке, окруженном зеленой сельской местностью, или чувствами, которые я мог бы испытывать, если бы был одним из тех, кто продолжал жить в этом особняке еще долго после того, как книга подошла к концу.

«Стеклянном копье» произошло по крайней мере одно убийство .

Я давно забыл, кто был жертвой или жертвами, и кто был убийцей. Орудием убийства, насколько я помню, было копьё, похожее на то, что мог бы сделать австралийский абориген. Наконечником копья был заострённый кусок стекла от пивной бутылки. Когда я впервые узнал об этом, читая одну из серий сериала, я был разочарован. До тех пор я предполагал, что слова в названии книги, которую я читал, относятся к копью, сделанному целиком из стекла и, возможно, даже лежащему на тёмном бархате в стеклянной витрине в холле большого дома, описанного на первых страницах « Стеклянного копья» . Или я предполагал, вопреки всем обстоятельствам, что в свое время прочту, что та или иная комната в большом доме была часовней, или молельней, или даже библиотекой, и что окна этой комнаты были из витражей и что одно из этих окон поздно вечером каждого безоблачного дня светилось многоцветным узором, в центре которого появлялось копье редкого оттенка или цвета.

Убийство или убийства вызвали у меня лишь мимолетный интерес, и едва ли меня больше интересовали главный мужской или даже главный женский персонаж. Это были двое молодых неженатых людей, дальних родственников, насколько я помню.

Мужчина казался скучным и предсказуемым; мне не хотелось участвовать в его жизни, как порой, казалось, я участвовал в жизни молодого мужчины. Я придал образу молодой женщины в своём воображении лицо, которое назвал бы привлекательным, но оно показалось мне гораздо менее интересным, чем другой женский персонаж, о котором я вскоре упомяну.

Мне не пришлось принимать участия в жизни главного мужского персонажа, и это позволило мне свободно бродить по местам действия « Стекла». Спир , место действия которого представляло собой огромное пастбище для овец или крупного рогатого скота на западе Нью-Йорка.

Южный Уэльс. Участок назывался Кини-Гер. Я почти не проводил времени на загонах, отчасти потому, что они были слишком засушливыми для меня, а отчасти потому, что я предпочитал не встречаться ни с кем из многочисленных аборигенов, живших на этой территории. Некоторые из них работали скотоводами, рабочими или кухонными рабочими и жили недалеко от усадьбы; у других, похоже, не было других домов, кроме ряда горбов у ручья. Белые жители усадьбы называли эти горбы «черными».

лагере и высокой женщине, которая, похоже, была там главной персоной, как Мэри, предшествовавшей эпитету, который я не могу вспомнить.

Усадьба, известная как Кини-Гер, запечатлелась в моей памяти ярче, чем любое другое строение, о котором я читал в художественной литературе, по той причине, что автор « Стеклянного копья» постарался включить в свой текст достаточно деталей, чтобы читатель мог нарисовать точный план здания. Во время моей предполагаемой встречи с Сидни Хобсоном Куртье на веранде после его возвращения, вопрос, который мне больше всего хотелось ему задать, был о том, считает ли он себя таким человеком, каким я себя считал: тем редким типом человека, который не может быть доволен ни одним районом или зданием, если он или она не может обратиться к карте или плану, даже если карта или план этот человек наспех придумал в своем воображении. Я был более чем доволен, будучи персонажем-призраком « Стеклянного копья», потому что большую часть времени я бродил по усадьбе, известной как Кини-Гер, мысленно представляя свое местонахождение на плане.

Усадьба, как я её вижу сейчас, спустя почти шестьдесят лет с тех пор, как я в последний раз видел о ней упоминания, имела форму заглавной буквы «Е». Приближаясь к усадьбе, человек видел три её конца, направленные к нему. В центральном конце находились столовая и гостиная.

В каждом из внешних рукавов дома в основном располагались спальни. Длинный рукав, от которого отходили три более коротких рукава, вмещал кухню, кладовые, склады и апартаменты управляющего. Кажется, я помню, что Мэри и некоторые из её сородичей проводили много времени во дворе за этим рукавом дома.

В усадьбе жило, наверное, человек десять, многие из которых были членами того, что сейчас назвали бы большой семьёй. Я давно забыл всё, что мог прочитать о большинстве из них. Сегодня я припоминаю, что одного из них звали Амброуз Махон. Я также многое помню о Хальде.

Вновь мысленно приближаясь к трёхчастному зданию, о котором я впервые прочитал в начале 1950-х, я не отрываю взгляда от окон ближайшей комнаты в крыле слева. За этими окнами жалюзи всегда задернуты. Ближайшая ко мне комната в крыле слева – самая дальняя по коридору для того, кто стоит внутри, и одновременно самая удалённая от основных жилых помещений комната в доме. Дверь в эту комнату всегда заперта, так же как и жалюзи на окнах. В тускло запертой комнате живёт Хулда, одна из нескольких сестёр старшего поколения семьи, живущих в Кини-Гере.

Хулда жила в своей комнате с самого детства. Её братья и сёстры, вероятно, знают, почему она прячется от мира, и, возможно, даже тайком навещают её поздно ночью. Молодёжь в Кини-Гере никогда не видела Хулду и может лишь догадываться о её истории. Они в основном предполагают, что у Хулды какое-то ужасное уродство, которое она хочет скрыть от мира, или что у неё психическое заболевание, заставляющее её жить в тайне.

С того момента, как я впервые прочитал о Хулде, она стала для меня главным героем «Стеклянного копья» . Я часто игнорировал факты романа, если можно так выразиться, и думал о ней как о молодой женщине брачного возраста, а не как о человеке средних лет, которым она, несомненно, была. Учитывая, что версия меня, которая легко вписывалась в декорации художественных книг, была молодым мужчиной брачного возраста, неизбежно, что я проводил большую часть своего времени в качестве приживалы в Кини-Гере, пытаясь привлечь внимание невидимой Хулды. Я делал то немногое, что мог придумать. Я проходил мимо её окон несколько раз в день, всегда с книгой в руке.