Чтение онлайн

«Теперь я могу вам сказать: Питер Пэн победит. Питер Пэн победит!» Так сказал Джим Кэрролл, комментируя некий Кубок Мельбурна, когда поле только-только вышло на прямую. И Питер Пэн победил.

«Я же вам всё говорил. Я же говорил вам несколько недель назад, что он не стайер». Так сказал Джим Кэрролл своим слушателям однажды днём, когда множество лошадей бежало по прямой, и современный судья не осмелился бы сделать ничего, кроме как сообщить о позициях лидирующих лошадей, но Джим Кэрролл решил сообщить, что фаворит отстаёт, как и предсказывал сам Джим.

Лучший комментарий Джима Кэрролла так впечатлил одинокого мальчика, который позже стал моим любимым дядей, а затем так впечатлил одинокого мальчика, который позже стал его любимым племянником, что мы с ним часто искали повод высказать его. В конце 1950-х, когда я жил с родителями в пригороде Мельбурна, по субботним утрам, после того как мой дядя в пятницу днём ехал из западного района к дому моих родителей и, как тогда говорили, уходил гулять со своей девушкой в пятницу вечером, а потом договаривался с ней о скачках в субботу вечером, мы с ним вместе отправлялись на скачки, обсуждая…

шансы лошадей. У нас давно уже было принято утверждать, что определённая лошадь должна хорошо бежать, если она близкородственна той или иной выдающейся лошади. Другой же возражал против этого предсказания словами, которые мой дядя помнил почти тридцать лет с того дня, когда Джим Кэрролл, обсуждая участников предстоящих скачек, сказал своим слушателям: «Мы все знаем, что эта лошадь – близкий родственник чемпиона, но у Боя Чарльтона был брат, который не хотел мыться!»

Мой младший дядя всю свою жизнь наблюдал за птицами. Всякий раз, когда я вспоминаю его сейчас, спустя тридцать лет после его смерти, я обычно не вижу его образа, а слышу его голос в голове, когда он рассказывает мне о той или иной птице, образ которой возникает в моём сознании там, где, казалось бы, должен был появиться образ моего дяди. Иногда речь идёт о том или ином полосатом птенце перепела, которого мой дядя однажды поймал на выгоне недалеко от фермы, где он провёл свои ранние годы, и до сих пор виднеются скалы, возвышающиеся над океаном.

Мы не видели саму птицу-мать, но она нас заметила и подала сигнал своим птенцам. Мой дядя узнал этот крик. Он велел мне замереть. Он прошептал мне, что где-то рядом с нами, вероятно, прячутся семь или восемь перепелят. Трава была всего по щиколотку, но птиц я не видел. Минуты через две всё ещё спрятавшаяся перепелятница издала другой крик. С одного места за другим вокруг моих ног крошечный полосатый перепелятник побежал к месту, откуда кричала мать-птица. Я понял, что птенцы бегут, но сверху их движения были такими плавными, что каждая птица могла быть крошечной полосатой игрушкой, приводимой в движение часовым механизмом.

Мой дядя удивил меня, погнавшись за цыплятами. Он поймал двух, набросив на них шляпу. Затем он посадил цыплят в котел, накрытый комком скомканной газеты. Он сказал мне, что отдаст цыплят знакомой семье в городе, расположенном дальше по побережью. Семья…

Вольеры на заднем дворе. Он упомянул фамилию. Я понял, что жена была двоюродной сестрой моего дяди, а может, и троюродной.

Или образ в моем воображении, связанный с моим дядей, - это образ белолобой чатовой птицы, epthianura albifrons . Летом, в мой последний год в школе, дядя привел меня к гнезду пары чатовых птиц. Гнездо находилось в зарослях камыша не выше моих бедер. Большую часть своего детства я считал гнезда птиц одними из многих вещей, которые я не имел права осматривать, поскольку большинство из них находились на верхушках деревьев, в густой листве или на вершинах скал. Я получил острое удовлетворение, глядя вниз на четыре крапчатых яйца в крошечной чашечке сплетенной травы в зарослях камыша. Гнездо чатовой птицы находилось на краю болотистой местности, в пяти километрах от болотистой местности, упомянутой ранее в связи с моим дядей, но все еще в пределах досягаемости Южного океана.

В тот ясный день, когда солнце светило жарко, но с близлежащего моря дул прохладный ветерок, мой дядя объяснил мне, что чат – птица, обитающая вдали от моря; он видел белолобых чатов на солянковых равнинах на крайнем севере Южной Австралии. Несколько чатов в его собственных загонах жили на самой крайней границе ареала обитания этого вида, хотя птицы, гнездившиеся в камышах, конечно же, этого не знали. Эти птицы жили и умирали так, словно их небольшая территория была со всех сторон окружена бескрайними лугами. Самка, высиживающая яйца в камышах, если бы она могла знать об этом, в любое время дня смотрела бы из своего гнезда на песчаниковые скалы, где никто из её сородичей не смог бы выжить; она бы почти каждый день и каждую ночь слышала шум волн Южного океана, который был обширнее любого континента и давал жизнь множеству видов птиц, но был гибелью для её собственных сородичей. И всё же, ничто из того, что птица или её партнёр видели или слышали, нисколько не изменило бы их образ жизни. Почти каждый день их перья взъерошивались морским ветром, но птицы продолжали жить так, словно никакого океана никогда и не существовало.

Мой дядя рассказал мне, что распространённое название белолобой чат-монахини – «монашка» , которое он получил из-за белого лица и горла птицы, а также контрастного чёрного цвета головы, плеч и груди. Однако больше всего на монахиню походил самец; самка же была преимущественно серо-коричневой.

Когда моему дяде перевалило за сорок, и последняя из молодых женщин, за которыми он ухаживал в течение предыдущих десяти лет, вышла замуж за какого-то фермера или скотовода, он продал ферму, где десять лет жил один, с видом на скалы вдоль побережья. Причиной продажи он назвал необходимость заботиться о своей овдовевшей матери и трёх оставшихся незамужними сестрах. Эти четыре женщины жили в просторном доме из песчаника в прибрежном городе, часто упоминаемом в этом произведении. Мой дядя нашёл работу в фирме, занимающейся биржевыми и вокзальными агентами, и переехал со своими немногочисленными пожитками в однокомнатный, кремового цвета, обшитый вагонкой бунгало, расположенный среди фруктовых деревьев на большом заднем дворе дома, где жили его мать и сестры. Мой дядя никогда не задергивал шторы на большом окне, которое выходило из его бунгало в сад. Почти каждый вечер, лежа на односпальной кровати и читая « Weekly Times» , « Bulletin» или « Catholic Адвокат , окно было полно мотыльков и других насекомых, а также пауков, которые их охотились. В тёплые месяцы года, когда мой дядя всегда оставлял окно приоткрытым, насекомые свободно пролетали сквозь него, а два-три крупных паука-охотника постоянно рыскали по потолку.

Мой дядя хранил журнал скачек со всех многочисленных скачек, которые он посещал. Он часто читал книги из своей коллекции, которую любил называть «Книгами мудрости» или, иногда, «Книгами скорбных песнопений», но был неаккуратным человеком и никогда не приводил свою коллекцию в порядок. Некоторые книги хранились в коробках из-под обуви в его шкафу, другие – в картонных коробках под кроватью. Однажды, через несколько месяцев после переезда в бунгало, его младшая сестра решила навести порядок.

в бунгало брата, пока он был на работе, забрал и сжег большую часть коробок вместе с их содержимым.

Женщина, упомянутая в предыдущем предложении, ещё несколько раз будет упоминаться в этом произведении под названием «моя младшая тётя» . Она была на четыре года старше моего младшего дяди и младшей из его сестёр. Когда я был зачат, ей шёл двадцать третий год. За четыре месяца до моего зачатия она стала послушницей монашеского ордена, основанного в Ирландии.

В течение года до моего зачатия мои родители, предположительно, ухаживали друг за другом, а затем поженились, провели медовый месяц и обустроили совместный дом, хотя я так и не узнал точно, где и когда они осуществили эти начинания. В том же году в отдалённом католическом приходе на берегу Южного океана, где моя младшая тётя с братьями и сёстрами каждое воскресенье посещала церковь, состоялась так называемая миссия. Так называемая миссия проводилась каждый третий или четвёртый год во многих приходах Католической Церкви, начиная с задолго до моего рождения и по крайней мере до моего двадцатилетия, когда я перестал интересоваться подобными вопросами. Так называемая миссия обычно проводилась в течение двух недель двумя священниками из того или иного из трёх или четырёх монашеских орденов, чьей особой работой было проведение миссий. Два священника готовились к миссии несколько недель, молясь и заглядывая в свои сердца в поисках наставлений, а также делая заметки для многочисленных проповедей, которые им предстояло произнести в течение двух недель миссии. Целью миссии было возродить веру и религиозный пыл прихожан, которые, как предполагалось, охладели и угасли за предыдущие несколько лет. В течение двух недель миссии каждый вечер в приходской церкви служились проповедь и молебен. Каждый день два священника посещали дома по всему приходу и призывали людей посещать молебны и тем самым возрождать свою веру.

Моя младшая тётя никогда не была бы равнодушной или беспечной в вопросах религии. Судя по всему, за год до моего зачатия её обычный религиозный пыл стремительно разросся.

Через некоторое время после того, как миссия была проведена в её приходе, она, по-видимому, решила, что у неё есть так называемое религиозное призвание. Затем она подала заявление на вступление в орден монахинь-учителей. У неё не было никакой надежды получить педагогическое образование, учитывая, что она бросила школу в четырнадцать лет и после этого работала уборщицей на молочной ферме своего отца. Однако орден, в который подала заявление моя младшая тётя, включал не только монахинь-учителей, но и так называемых мирянок. Мирянки проходили то же самое духовное обучение, что и монахини-учители, и принимали те же обеты, что и монахини-учители. Но в то время как монахини-учители работали по совместительству в школах учителями, монахини-мирянки в основном были ограничены своими монастырями, где они готовили, мыли посуду, стирали и, как правило, вели хозяйство для своих сестёр-учительниц.

Если бы я сейчас встал из-за стола, за которым я сижу и пишу эти слова, и если бы я вышел из этого дома и поднялся по подъездной дорожке на улицу перед домом, и если бы я посмотрел на юг, я бы увидел вдали, на самом высоком холме в этом районе, самое большое здание в этом районе ничем не примечательных пригородов. Здание сейчас служит так называемым центром для так называемых пожилых людей, но когда моя жена и я впервые приехали в этот район сорок лет назад, и в течение нескольких лет после этого, здание было монастырем, в котором жили многочисленные монахини-учительницы и послушницы и, вероятно, несколько монахинь-мирянок. Здание трехэтажное, и люди, смотрящие из определенных окон на самом верхнем этаже, видели бы за самыми дальними пригородами в основном ровную травянистую сельскую местность к северо-западу от Мельбурна с лесистыми склонами горы Маседон вдали. Если бы моя младшая тетя выглянула из одного или другого окна третьего этажа в течение года или чаще, пока она жила в этом здании как послушница, она бы увидела гораздо больше, чем я надеялся увидеть, если бы только я мог