Чтение онлайн

Когда солнце садилось за дальними скалами, дядя всё ещё ничего не сказал мне в ответ на мои откровения. Мимо пролетела зуёк, издав свой жалобный крик. Дядя рассказал мне, что никто из его соседей-фермеров, похоже, не знал, что в прибрежной зоне обитают два разных вида зуёк. Я сам этого не знал, хотя зуйки были одной из птиц, которые особенно меня интересовали, потому что они откладывали яйца и высиживали птенцов в простых углублениях, вырытых в земле. Я сказал дяде, что ему повезло быть холостяком и по вечерам изучать книги о птицах, пока соседи возились со своими жёнами и детьми. Тогда дядя рассказал мне, что долго боялся, что стал импотентом из-за пинка, полученного им в школе. Когда ему было десять лет, как рассказывал мне дядя, мальчик по имени Стэнли Чемберс сильно пнул его о камни.

Конечно, некоторые читатели этих страниц могут представить себе автора всего лишь рассказчиком художественного произведения: персонажем, который, по их мнению, существует где-то по ту сторону их сознания, пока они продолжают читать эти страницы. Ради тех читателей, чьим мастерством в чтении художественной литературы я безоговорочно восхищаюсь, сообщаю следующее.

Я вернулся в Мельбурн на следующий день после того, как мы с моим младшим дядей поговорили о ржанках и других вещах, но больше никогда не посещал воскресных утренних групп. Я больше не желал слушать мнения этого самозваного психиатра и его невежественных пациентов. Я больше не желал слушать их рассуждения так, словно какой-то писака-теоретик в каком-то мрачном городе Центральной Европы давным-давно объяснил существование разветвлённой сети образов болот под высокими скалами, ипподромов среди ровных травянистых ландшафтов, и загонов, где прячутся перепела и ржанки, и женских персонажей, видимых издалека, – эта разветвлённая сеть, по сути, была всего лишь образом в моём собственном воображении.

Короче говоря, я вел себя так, как и положено вести себя вымышленному персонажу; я оставался верен своему убеждению, что среди множества вымышленных сцен, где я, как предполагалось, жил и писал, не может существовать так называемого реального мира.

Другие читатели этих страниц, вероятно, сочтут автора этих страниц не вымышленным персонажем, а всего лишь человеком, мало чем отличающимся от них самих. Ради тех читателей, чьим мастерством в чтении художественной литературы я никогда не восхищался, сообщаю следующее.

Я вернулся в Мельбурн на следующий день после того, как мы с моим младшим дядей поговорили о ржанках и других вещах. Не прошло и недели, как я рассказал воскресной утренней группе, что дядя рассказал мне о том, как его пинали в детстве. Я не ожидал, что врач и члены группы потом посоветуют мне, как моему дяде, человеку, приближающемуся к среднему возрасту, преодолеть свой страх, но надеялся, что врач и члены группы отплатят мне за моё доверие, подсказав, как мне самому преодолеть некоторые из моих собственных страхов. Я слушал их долгие разговоры. После этого я ушёл разочарованный и больше не возвращался. Тогда я не мог связно выразить это, но позже понял, что рассуждения группы были своего рода низкопробной фикцией. Я мог бы даже сказать, что у каждого члена группы было своего рода зачаточное воображение. Он изо всех сил пытался объяснить мне свой воображаемый мир, а я позже вернулся домой в свою холостяцкую квартиру, чтобы там бороться за написание собственного рода художественной литературы, не имея даже воображения, которое могло бы мне помочь.

Спустя одиннадцать лет после того, как мы с моим младшим дядей в последний раз серьёзно разговаривали, вышла моя первая книга художественной литературы. За эти одиннадцать лет я стал мужем, а затем отцом, в то время как он оставался холостяком. В эти годы я встречался с ним лишь изредка. Вскоре после того, как я стал мужем, я повёл к нему жену. Позже я выставлял перед ним своих детей. Мы с ним мало что говорили друг с другом в течение этих одиннадцати лет. Я ожидал, что моя первая книга может…

Разочаровал моего дядю, но я не мог предвидеть, что он отреагирует так. Он не послал мне никакого послания, но написал моему брату, что он, мой младший дядя, отрекся от меня навсегда.

Пока я писал свою вторую книгу, я почти не думал о дяде, который отрекся от меня. Пока я писал эту книгу, мать дяди и две его сестры умерли. Когда книга вышла в свет, из восьми братьев и сестёр моего отца в живых остались лишь немногие. Двое из них – мой дядя-холостяк и его младшая сестра, моя незамужняя тётя: та, которая, возможно, выглядывала из окна второго или третьего этажа в северо-восточном пригороде Мельбурна не один день в тот год, когда я родился.

Дядя снова не прислал мне никакого письма, но снова написал моему брату. Дядя написал, что моя вторая книга вызвала у него гораздо большее отвращение, чем первая. Но его собственное отвращение, как писал дядя, было мелочью по сравнению с его самой насущной заботой. Его младшая сестра, единственная из моих четырёх незамужних тёток, оставшаяся в живых, та, которая часто называла меня своим первым и любимым племянником, жаждала прочитать мою вторую книгу. Он с трудом убедил её, что моя первая книга вряд ли может быть ей интересна, и она до сих пор её не читала. Теперь же её было уже не отговорить; она настаивала, чтобы он разрешил ей прочитать мою вторую книгу, которую он считал не столько книгой, сколько скоплением грязи. Я так и не узнал от брата, что он написал в ответ на эти жалобы моего дяди.

Даже сегодня я знаю о болезнях, способных поражать человеческое тело, не больше, чем знал более сорока лет назад, когда перестал посещать воскресные утренние занятия, о болезнях, поражающих разум. То немногое время, что у меня было для учёбы в течение моей взрослой жизни, было посвящено изучению того, что я для удобства называю схемами образов в месте, которое я для удобства называю своим разумом, где бы он ни находился или частью чего бы он ни был. Тем не менее, я иногда читаю или слышу о теориях, которые мне самому никогда бы не хватило ума придумать. Одна такая теория, которую я слышал для…

впервые спустя несколько лет после ранней смерти моего младшего дяди, утверждает, что человек, подвергающийся длительному эмоциональному стрессу, если можно так выразиться, с большей вероятностью, чем среднестатистический человек, заболеет раком.

Через семь месяцев после публикации моей второй книги художественной литературы я узнал, что у моего младшего дяди обнаружили рак печени. Ему было пятьдесят пять лет, и он всю жизнь отличался хорошим здоровьем. Он никогда не курил и не употреблял алкоголь. По словам его старших братьев, ни у кого из родственников их родителей не было известно о раке. (Когда я тогда упомянул об этом матери, она без улыбки ответила, что рак у моего дяди мог быть вызван стряпней его сестры. Эта сестра какое-то время жила в трёхэтажном монастыре и несколько лет вела хозяйство моего дяди, прежде чем стало известно о его болезни. По словам моей матери, моя младшая тётя в монастыре научилась быть скупой в еде: разогревать остатки еды и печь дешёвые пудинги из теста.)

Моему дяде сказали, что он проживет не более шести месяцев.

В течение первых четырёх месяцев я убеждал себя, что дядя обязан сделать первый шаг к примирению, ведь я писал свои книги не с целью его оскорбить. Где-то в пятый месяц, не получив от дяди ни слова, я позвонил ему и спросил, не хочет ли он, чтобы я навестил его. Он ответил, что будет рад меня видеть.

Я ехал на машине из Мельбурна в прибрежный город, о котором уже несколько раз упоминалось на этих страницах. Стояла поздняя зима, и я вспомнил, что четырнадцать лет назад я ехал на поезде к дяде и разговаривал с ним о ржанках и других вещах. Больница, где я с ним встретился, находилась в северной части прибрежного города, вдали от Южного океана; из его комнаты открывался вид преимущественно на ровные травянистые пастбища с рядами деревьев вдали.

Я проговорил с моим младшим дядей почти час. Он был слаб и измождён, кожа у него была жёлтая, но он казался таким же бодрым, как и прежде. Мы говорили о ферме его отца, о высоких скалах, видных с каждого загона фермы, и о шуме океана, доносившемся с каждого загона, за исключением тех немногих дней в году, когда с равнин дул северный ветер. Мы говорили о птицах, которых мы наблюдали, и я напомнил ему о белолобом чате – птице, которая вела образ жизни вида, обитающего на внутренних равнинах, хотя порывы ветра с Южного океана иногда гнули вбок заросли камыша, где она висела. Однако в основном мы говорили о скачках: об удачных или неудачных ставках, о лошадях-чемпионах, которых мы видели, о цветах скаковых лошадей, которыми мы восхищались, или о кличках скаковых лошадей, которые казались нам остроумными или вдохновляющими. Уходя от него, я сказал младшему дяде, что ему не стоило удивляться, если бы мои интересы в последующие годы отличались от его собственных, учитывая, что у Боя Чарльтона был брат, который не мылся. За всё время, что мы были вместе, это было самое близкое к тому, что мы говорили о моих художественных книгах.