Чтение онлайн

Большую часть времени, пока я писал то, что впоследствии стало моей первой опубликованной книгой, я представлял себе некий пыльный задний двор в каком-то отдаленном городке в штате Виктория. В глубине этого двора стоял забор из металлической сетки. За сеткой находился двор за домом.

Где жил человек, которого соседи иногда называли «сумасшедшим старым холостяком». Этот человек разводил редкую породу домашней птицы – бурых леггорнов. Птиц держали в загонах и клетках, а задний двор использовался для выращивания травы и зерна для корма птиц. Вдоль упомянутой выше сетки располагалось то, что владелец птиц называл своим ячменным полем. Если бы я сам когда-нибудь сделал запись в дневнике, подобную упомянутой выше, я бы написал, что жители тамарисков хотели бы исследовать внутреннюю часть ячменного поля.

В течение шестнадцати лет, когда я был преподавателем художественной литературы, я прочитал много книг и статей писателей или о писателях, и я собрал много сотен высказываний, которые, как я думал, могли бы быть полезны моим студентам. Некоторые из высказываний я с трудом понимал; с другими я не соглашался; но большинство высказываний я предлагал своим студентам, чтобы они могли узнать больше, чем мои собственные взгляды. Одно высказывание, которое я год за годом хранил среди своих заметок, но редко читал студентам, рассказывало, как русский писатель Иван Тургенев утверждал, что открыл многих из персонажей, о которых он писал. Согласно высказыванию, Тургенев впервые встретился со многими персонажами во сне. Некоторые персонажи, казалось, являлись писателю во сне. Персонажи, казалось, донимали его; они, казалось, умоляли его написать о них; они, казалось, жаждали стать персонажами в его произведениях.

В течение большей части лет, предшествовавших моему прекращению писать, я не слишком радовался любому персонажу, который во сне умолял меня позволить ему или ей войти в мою литературу. Я пытался объяснить персонажу, что он или она всё равно останется всего лишь персонажем, даже если я буду сообщать о его или её существовании в своей литературной деятельности. Я пытался объяснить, что ни один персонаж не может существовать в моей литературной деятельности; что любой, упомянутый в моей литературной деятельности, не может быть чем-то большим, чем вымышленным персонажем, даже если он или она может показаться похожим на кого-то другого, живущего в месте, часто называемом реальным миром, или на какое-то другое…

другой персонаж, упомянутый в каком-то художественном произведении. Однако, справедливости ради, я мог бы попытаться объяснить, что условия существования персонажей в моей прозе отнюдь не были жалкими; что многие из таких персонажей появлялись на фоне преимущественно ровной, поросшей травой сельской местности; и что многие персонажи были предметом моего постоянного любопытства, так что я жаждал быть с ними на дружеской ноге, даже если единственным средством для этого был нелепый проект стать персонажем собственной прозы.

Однажды, когда я пытался написать художественное произведение, которое никогда не закончу, и пока я спутанно думал о вымышленных персонажах и персонажах, о декорациях, где, как сообщалось, происходили вымышленные события, и о декорациях, которые могли лежать вне поля зрения за этими декорациями, – мне пришла в голову мысль, что писатель Иван Тургенев неверно истолковал то, что он, как ему казалось, видел во сне. Говорили, что он видел персонажей, умоляющих о том, чтобы их впустили в его художественные произведения, но я задавался вопросом, не ошибочно ли писатель истолковал вздохи, стоны и жесты персонажей. Я предположил, что Иван Тургенев был не менее тщеславен, чем большинство писателей-беллетристов. Я предположил, что он считал, что персонажи его произведений наслаждаются более удовлетворительным существованием, чем те заблудившиеся путники, которые появились неизвестно откуда, чтобы нарушить его сон. Затем я предположил далее, что заблудившиеся вовсе не были потеряны; что они стояли на самой дальней границе своей родной территории и умоляли писателя не пытаться писать о них, а отложить свои сочинения и присоединиться к ним: стать жителем их далеких стран или континентов.

Независимо от того, верно ли я истолковал опыт Ивана Тургенева или нет, мои размышления меня очень воодушевили. Теперь, наконец, я мог с уверенностью ответить на многие вопросы, которые давно меня мучили.

За все эти годы, пока я читал художественную литературу, и пока я

Иногда мне было трудно писать художественную литературу – все эти годы мне хотелось узнать, какие места возникали в сознании того или иного вымышленного персонажа, когда он или она смотрели за самые дальние места, упомянутые в тексте, которые, казалось, породили его или её; о каких местах такой персонаж думал в часы или дни, о которых в тексте ничего не говорится; какие места такому персонажу снились – не только во сне, но и в те моменты бодрствования, странность которых едва ли может описать сновидец, не говоря уже о том, чтобы предположить писатель. Теперь я мог предположить то, что часто подозревал: многие так называемые вымышленные персонажи были уроженцами не того или иного вымышленного текста, а более дальнего региона, о котором ещё никогда не писалось. Такие персонажи часто смотрели из области текста в сторону этого более дальнего региона или видели его во сне. Такие персонажи, возможно, часто вспоминали какого-то персонажа, который никогда не покидал этот более дальний регион, но благополучно там оставался, никогда не упоминаемый и не упоминаемый ни в одном отрывке художественного произведения. Теперь я мог попытаться представить себе то, что, возможно, мельком видел в уме, вспоминал или мечтал, но никогда не писал. Теперь я был вправе верить в существование мест за пределами тех, о которых я читал или писал: страны по ту сторону вымысла.

Я никогда не намеревался давать название стране, упомянутой в предыдущем предложении, но определенное название впоследствии закрепилось за этой страной.

Иногда мне кажется, что это название – название, которое мог бы придумать ребёнок для воображаемой страны. В других случаях оно связано с определёнными отрывками в моих собственных произведениях, как будто я иногда упоминал эту страну ещё до того, как уверился в её существовании. Название само собой пришло мне в голову, когда я читал вскоре после публикации книгу Джульет Баркер «Сёстры Бронте» , впервые опубликованную в Лондоне в 1994 году издательством «Вайденфельд и Николсон». В этой книге содержится множество подробных описаний так называемых воображаемых стран, написанных братьями и сёстрами Бронте в детстве и позже. В этих описаниях часто встречается название Гласстаун .

Название, конечно, обозначает город или поселок, но вскоре я поймал себя на мысли, что название Глассленд обозначает страну, где вымышленные персонажи живут в состоянии потенциальности.

Моё, так сказать, открытие страны по ту сторону фантастики не обязательно должно было повлиять на меня как на писателя. Скорее, мне следовало бы более серьёзно посвятить себя написанию книги, которую мне не суждено было закончить.

Мне следовало бы писать с большим уважением к персонажам моих произведений теперь, когда я знал, что их истории мне неизвестны; что они связаны с местами, о которых я мог только догадываться. Я бы вполне мог написать так, если бы не возникло определённое осложнение в процессе написания книги, которую я так и не закончил, об одном персонаже.

Читателю этого художественного произведения следует помнить, что некоторые ранние разделы незаконченного произведения разворачивались, так сказать, в воображаемом здании, состоящем из двух или более этажей. Несколько вымышленных персонажей сначала вообразили это здание, а затем принялись воображать события, которые могли бы когда-нибудь произойти в этом здании, но все, за исключением одного, впоследствии начали терять к нему интерес. Этим персонажем был молодой человек, которого в предыдущих разделах настоящего произведения называли главным героем. Если бы я когда-нибудь закончил произведение, которое позже бросил, и если бы оно было позже опубликовано, то читатель узнал бы, что главный герой продолжал интересоваться воображаемым зданием, так сказать, на протяжении всей своей вымышленной жизни, так сказать. Много лет спустя после того, как он женился и стал отцом, и даже после того, как три его стихотворения и два рассказа были опубликованы в так называемых литературных журналах, главный герой часто представлял себе молодого человека, похожего на него самого, за столом в воображаемом здании. (Хотя я сам не в состоянии это представить, я, конечно, могу писать о вымышленных персонажах так, как будто они обладают такой способностью.) Главный герой иногда пытался представить себе содержание многих тысяч страниц, которые воображаемый человек заполнил бы письменами, пока он,

Главный герой опубликовал три стихотворения и два рассказа. Если бы незаконченное произведение когда-нибудь было завершено и опубликовано, читатель узнал бы также, что главный герой время от времени делал заметки для длинного произведения, действие которого разворачивалось бы в здании в два или более этажей, а сам герой жил затворником в комнате на верхнем этаже, исписав тысячи страниц и никому не показывая их.

Осложнение, упомянутое в абзаце, предшествующем предыдущему, возникло из-за того, что однажды я решил просмотреть несколько из многих тысяч страниц, упомянутых в предыдущем предложении. Проще всего мне сообщить об этом, написав здесь, что я посетил здание, часто упоминаемое в этом художественном произведении; что я прошёл мимо, казалось бы, пустующих анфиладов комнат на первом этаже и мимо пустой часовни, где алтарь и дарохранительница были пусты, хотя святилище всё ещё было устлано ковром; что я поднялся по нескольким лестницам и прошёл по нескольким коридорам мимо множества пустых комнат, некоторые из которых имели слуховые окна, пока не нашёл комнату, в которой некий мужчина сидел за столом между книжными полками и комнатой со стальными картотечными шкафами; и что я подошёл к мужчине сзади и заглянул ему через плечо.

Персонаж как раз в этот момент записывал, фарлонг за фарлонгом, ход классических скачек для трёхлетних жеребят и меринов в месте, о котором никто, кроме него самого, не знал. Он делал это примерно так же, как, как сообщается, мужчина-персонаж выполнял подобные задания в моём рассказе «Внутренность Гаалдина», то есть рядом с ним лежал раскрытый разворот какого-то тома художественной литературы XIX века, а перед ним – рукописный лист с кличками десяти или более скаковых лошадей и множеством других подробностей. Я лишь на мгновение взглянул на рукописный лист. Отчасти потому, что иначе мог бы нарушить определённые правила, касающиеся писателей и их сюжета, а отчасти потому, что я давно считал, что взгляд – это…