Чтение онлайн

— Но найдет ли Первородный время для недостойных?

— Найдет. — Сюзерен одержим короной. Ради нее он швырнет в костер кого угодно, но в остальном Альдо остался самим собой. Он не отмахнется от просьбы едва вставшего на ноги маршала, не такой он человек.

— Сын твоего отца помнит должные слова? — Как быстро они забыли, что решили быть талигойцами. — И так ли нужна нам ложь?

— Нужна. — Эпинэ повернулся спиной к окну. — По крайней мере, сначала, а дальше решать достославному. Если нужно, я готов назвать себя лжецом, ведь я и есть лжец.

— Часто ложь становится правдой, а правда — ложью, — утешил гоган. — Блистательный не обманывает себя и не лжет правнукам Кабиоховым, его сердце противится обману, но корабль должен оседлать ветер, а человек — коня и судьбу. Обман — руль для корабля и узда для коня…

— Я не спорю, только мерзко все это. — Иноходец вздохнул и попробовал сосредоточиться: после драки у Капуль-Гизайлей он чувствовал себя свечкой, из которой выдернули фитиль. У стен Доры Робер себя ненавидел, но знал, что поступает правильно. И Карваль знал, и солдаты, и даже Спрут, но теперь голова была пустой, а уверенность растеклась талым снегом. Эдакой жалкой лужицей: ни пожар залить, ни утопиться.

Душевные муки прекратил Клемент, нашедший выход из очередной безвыходной ситуации, на сей раз принявшей облик буфета. Вырвавшийся на волю крыс оседлал хозяина и пискнул, требуя любви и взятки.

— Сейчас. — Робер выудил из кармана припасенный сухарь. — Наслаждайся.

Крыс обнюхал подношение и пискнул еще раз. Недовольно. Пьяница эдакий! Эпинэ стряхнул приятеля на стол, плеснул на сухарь вином, сунул под нос любимцу. Любимец оценил, а на скатерти получилось пятно…

— Достославный, могу я спросить о Лауренсии? Мы встречались в ее доме.

— Зеленоглазая дева оставляет след в сердцах, — в черных глазах промелькнула невеселая смешинка, — но у нее свои дороги. Прекрасная Лауренсия покинула Агарис позже юной Мэллит и раньше сына моего отца, ее растения умерли, а дом стоит пустым.

— Она нашла меня в Сакаци, — признался Робер, — и она не была человеком…

— Мир Кабиохов полон творений Его. — Енниоль не казался удивленным. — Но уверен ли блистательный, что видел зеленоглазую Лауренсию, а не лицо ее?

Уверен ли он? Странная красавица приходила в снах, о которых никому не расскажешь.

— Не знаю. — Эпинэ привычно тронул браслет. — Я уехал из Сакаци на Осенний Излом и взял с собой Вицу — алатку из замка. В горах за нами погналась какая-то нечисть, Вица стала Лауренсией, а потом не знаю кем.

— Черная Алати полна прошлым, а прошлое хочет стать настоящим, — вздохнул достославный. — Ты думал о зеленоглазой, и она пришла. Если б ты думал о другой, она б тоже появилась, но Ночь Луны разбивает стекло обмана.

А конские копыта ломают лунный лед, и что остается? Пустота… Откуда взялось это подлое чувство? Совсем как на Саграннской дороге, но тогда он был болен, а теперь? Горная лихорадка не возвращается, не должна возвращаться…

— Сын моего отца слышит шум и топот, — голос Енниоля слегка дрогнул.

Эпинэ глянул в окно: в ворота неторопливо вливался королевский кортеж.

— У тебя укромное местечко найдется? — Альдо весело улыбался, но голос был раздраженным и озабоченным. — Я бы пригласил тебя на прогулку, но вряд ли твоей лихорадке это понравится.

— Я здоров, — ляпнул Робер и тут же поправился: — То есть почти здоров. Дня через три отправлюсь в Надор, если ты, разумеется, не возражаешь.

— Не терпится повесить на шею камень? — Альдо вне себя, и неважно почему. Пока Его Величество не остынет, о долгах и гоганах лучше не заикаться.

— Предпочитаю казнь без отсрочек, — повторил чью-то пошлость Робер, — говорю тебе как королю.

— Главное, первую ночь пережить, — хмыкнул Альдо, — потом сплавишь супругу в Эпинэ и езжай к своей баронессе, сколь душе и клинку угодно…

— Стой, — окликнул Робер, поворачивая ключ, — пришли.

— Куда? — не понял сюзерен. — Ты же вроде наверху угнездился.

— Ты не баронесса, чтоб тащить тебя в спальню. А что, во дворце уединиться совсем не получается?

— Кошки его знают. — Сюзерен с любопытством оглядел «Маршальский кабинет» и поморщился: — Ты бы шпалеры сменил, что ли… Предки — это хорошо, но дрались они у тебя не под теми знаменами.

— Руки не доходят. — Эпинэ подвинул кресла так, чтоб реющий над головой Рене «Победитель Дракона» не лез в королевские глаза. — Да и не заходит сюда никто. Я или в жилых комнатах, или внизу с вояками.

— Я пришлю тебе парочку гальтарских шпалер, — Альдо бухнулся в кресло и протянул ноги к камину, — с птичками. Закатные твари, так бы и убил кого-нибудь…

— Ну и убей. — Сегодня разговора не выйдет, а через шесть дней он и не потребуется. — Кракла, к примеру, он косой. Вино будешь?

— Спрашиваешь. — Альдо провел рукой по лицу. — Я устал как собака. А Кракла ты не трогай, он мне нужен… Эх, попадись мне Суза-Муза!

— Так ведь попался уже. — Красное вино напомнило о «франимском виноторговце» и времени, когда они не убивали. — Или ты не об Удо?

— О Медузе, — огрызнулся Альдо. — Эта скотина прислала мне ультиматум! Сунула в бумаги, до которых руки не доходили, сегодня взялся — и на тебе! Теперь понимаешь, почему я к тебе подался? Леворукий его знает, как эта тварь входит и выходит.

— Подземный ход? — предположил Иноходец. — Во дворце должен быть подземный ход.

Альдо вытянул ноги, белые сапоги были в грязи. Значит, злился и гнал галопом.

— Я велел Мевену с Рокслеем простучать стены в Ночном крыле, — Его Величество потер щеку, — и потрясти архитекторов, а пока придется помалкивать.

— А не могло оно со времен Удо заваляться? — предположил Эпинэ. — Какой бокал на тебя смотрит?

— Дальний. Медуза сунул послание в письмо Спрута: я просил его прислать песню, которую ты на коронации орал. Придд прислал, это было после того, как Удо взяли. Робер, у меня голова кругом идет… Это не ты, не Дикон, не Придд, не Матильда со своим псарем и не Мевен. Все! Остальным не верю.

— Не веришь Дугласу и веришь Придду? — Зря он польстился на кэналлийское, кэналлийское будоражит память, но вина из Эпинэ еще горше.