Яга Абыда
Шрифт:
Выбросила руку вперёд, отчаянно, с криком, схватила белую нитку, ладонь примёрзла к ней – не оторвать. Обожгло лиловым огнём, тряхнуло, завертело, как сухой лист в урагане, ударило осколком слюды, посыпалось на голову слюдяной крошкой, землёй, пеплом…
И всё стихло. Простёрся вокруг солнечный луг, цветы и камни.
Длилось это всего мгновение – Ярина не успела ни отогреться, ни отдышаться. Мелькнуло – и пропало. А в следующий миг тепло стало спине и ногам, тяжёлое одеяло легло на грудь, и снова сомкнулась мгла, но не та, ледяная, а уютная, с потрескиванием огня, со стуком сухого дерева, с голосом, говорившим на чужом языке, но почти понятном. Ещё чуть-чуть, и ухватит, и поймёт…
И вправду, поняла. И как только поняла – различила в слабом затеплившемся свете склонившуюся над ней Абыду.
– Значит, не зря сюда попала. Значит, и правда есть в тебе сила. Раз смогла вырвать себе ниточку, раз явилась ко мне, значит, Лесу угодно, чтобы стала моей ученицей.
Ярина приподнялась на локте, и вдруг оказалось, что на дворе день, что она спит на печи, а Яга листает у стола тяжёлую книгу.
– Мне… сон снился, – прошептала Ярина, сглатывая. В горле пересохло, и губы потрескались, будто не пила три дня. – Странный.
– Здесь другие не снятся, – не поднимая головы, ответила Абыда.
– Там избы были во дворе… и нити… и…
– Снов своих никогда никому не рассказывай. Разве что Ночь Тёмная тебе растолкует, если в настроении будет, – скупо оборвала Яга. – А если проснулась уже – вставай. Утро давно ускакал, День у калитки.
Ярина, дрожа, откинула одеяло. Умылась, согрелась, набрала в пригоршню солнца – словно лучистых гербер, тёплых хризантем. А сон всё не отступал. Нет-нет, и пробивалась сквозь туман памяти налетавшая мгла.
– Сон это был, сон, – проворчала Абыда, вынося на крыльцо вёдра. – Нечего копаться-разводить.
– Сон, – послушно повторила Ярина. Сказала – и поверила. Только много лет спустя узнала, что не сон это был и не явь, а видение, что определяет наперёд целую жизнь.
***
Под вечер Абыда достала лесенку, прислонила к стене у полатей, вскарабкалась на самый верх. Принялась перебирать склянки – звонкие, тренькавшие, как пичужки, на разные голоса.
– Что ищешь? – окликнула снизу Яринка, разбиравшая на полу горошины, птичьи перья да сухие лепестки.
– Чего ищу, того тебе не полагается, – пробормотала Абыда. Ярина присмирела: поняла уже, что, пока Абыда говорит таким голосом, выспрашивать – себе дороже. С самого полудня Яга хлопотала, сама не своя: роняла, проливала, печь перетопила до душного жара; подгорела плошня 12 .
На душе было муторно, зябко. Абыда тревожилась – тревожился с нею весь лес. Гудела, тряся ветвями, ива, суетились пташки, примолкли надоедливые русалки. Ярина поскорей разобралась с лепестками и выбралась на двор, успев заметить, как Абыда сняла с верхних полок завёрнутые в тряпьё чашки. Ярина помнила их – сквозь сон видела, как Яга перемывает чашечки в огромной лохани, замачивает с корой крушины, с хвойным наговором, прогонявшим и тлен, и хворь.
12
Плошня – грибное, запечённое с картофелем блюдо удмуртской кухни.
Пока Абыда гремела чашками – то ли расставляла на столе, то ли складывала, – Яринка спряталась за поленницей. Прикорнула на мелких полешках – тепло, сладко, только ломкий цикорий впивался в локти. Во сне он обратился в лучины камышей на чёрной реке – камыши шуршали, царапали, будто хотели насквозь прожечь остриями. А когда открыла глаза, оказалось, первые звёзды высыпали на осеннем небе и трава поднялась вечерним дозором, вскинула к тучам бусины усталого травяного пота. Тоненько, тихо-тихо звенел на краю мира кузнечик.
– Эй? – испуганно, хрипло со сна позвала Ярина. Сколько же прошло времени? И никто не окликнул, не потревожил…
– Тихо, тихо. Не шурши, егоза, – услышала она над ухом. Обернулась и обомлела: Абыда в белом платье в пол, с соломенным венком, со стеклянными глазами стояла за поленницей, глядя в небо. – Смотри лучше.
Тяжёлая, мозолистая рука легла на плечо. Ярина тихонько вздохнула, чувствуя, как едко закололо под кожей, как потекла по телу, бодря, чужая сила.
Впереди, там, где лесные деревья сходились в единое полотно, качнулась ель, и вспорхнули большие птицы. Не долетев до поляны, едва миновав Яблоневую Рощу, растворились в мутном закатном воздухе. Запахло ландышем и подснежником – так, словно на дворе стояла весна.
– Это кто? – шёпотом спросила Ярина.
– Гляди в оба, сама увидишь, – прошептала в ответ Абыда, опускаясь на колени рядом с ученицей, беря её за плечи. – Внимательно смотри. Что сейчас не поймёшь – потом, потом почувствуешь. Узнаешь…
Совсем близко мелькнули силуэты лебедей и лазоревок, а следом упала ночь, и звёзды россыпью покатились по небу, кружа голову. Ярина оглянулась и поняла, что сидит на своей лежанке на печке, привалившись к окну. А за ним, за ледяным слюдяным квадратом, – десяток старух. Два десятка… Сто… Много-много…
Все они сидели у самой воды, у разлившейся до самой избы речки, и рядом с каждой стояла глиняная чашка, в которой плавала ягода: у кого ежевика, у кого клюква, у кого крупная, налитая смородина.
По очереди, медленно, все разные, все, как одна, похожие, древние старухи поднимали чашки, делали по глотку, вновь застывали неподвижно, глядя в реку. Ярина приникла к окну, вгляделась в тёмную речную гладь, но поначалу не увидела ничего, кроме отражений звёзд и склонившихся к воде рябиновых веток. Хотела уже отвести взгляд, но в последний миг, на излёте, ухватила картинку и уже не смогла оторваться: в глубине, под искрящейся зыбью, мелькнула лодка, за ней выросла на далёком берегу деревня, следом поднялся лес – чужой, незнакомый, совсем редкий, подступивший светлым березняком. Тут и там мелькали фигуры, поблёскивал костёр. «Как так? Костёр в реке…», – растерянно удивилась Ярина и вдруг увидела ещё дальше, проникла взглядом в самую глубину, в которой поплыли по речной воде три цветка: лиловый мак, золотая купальница да белая незабудка. Нахлынуло, опьянило, ослабли ноги. Ярина, тяжело дыша, отвернулась от окна, навалилась животом на горку подушек и закрыла глаза. Жгло под веками, прыгали серебристые, маковые искры.
С улицы донёсся шёпот – то ли ветер, то ли листва, то ли речной плеск. Ярина хотела открыть глаза, но веки налились тяжестью, сердце билось быстро-быстро, и чудилось, что она бежит в гору по лугу, усеянному незабудками, а впереди, на самой макушке холма, розовеет мак, и прямо над ним всходит солнце. Надо успеть, сорвать, пока не поднялось солнышко выше маковой головы. А иначе что-то страшное, что-то тёмное случится, покачнётся лес…
«А что мак? – успела подумать Ярина. – Мирный цветок. Вот если б папоротник… Но мак-то почему, мак-то что?»
Мысли путались, ноги оплетала трава, сонный морок кутал луг в тёплую пелену. Ярина сама не поняла, как уснула. А когда проснулось, через молодые берёзовые листья светило весёлое солнце, вжикали зеленушки и стучал по груше чёрный дрозд.
– Говорят, если съест косточку яблоневую – умрёт, – произнёс знакомый голос. Ярина вскинула голову и чуть не стукнулась о присевшую на угол лежанки Ягу. – Поёт звонче соловья, и ловкий, и гнездо вьёт какое ровненькое. А вот посмотри, одной косточкой можно погубить.