Чтение онлайн

— А где Инна Сергеевна?

Вторая девочка, темноволосая, с живыми глазами-вишенками, бойко перебила подругу:

— Здравствуйте! А мы книжки хочем обменять.

Люба уже поняла, откуда эти читательницы. С улыбкой пригласила их войти:

— Здравствуйте, проходите. Инна Сергеевна заболела, и я временно ее замещаю. Давайте знакомиться. Меня зовут Любовь Антоновна.

Она вопросительно посмотрела на девочек.

— А я Даша, — ответила черненькая и подтолкнула растерявшуюся подружку, мол, назовись и ты.

Но та молчала. Пришлось говорить самой:

— А ее зовут Аня.

— Очень приятно. Ну, что вы принесли на обмен?

Даша подала две книжки, и Люба невольно обратила внимание на ее руки — в цыпках, царапинах, со сломанными, неумело покрытыми ярким лаком ногтями. Одна ее книга называлась «В оковах страсти», другая — «Птичка певчая». Аня прижимала к груди «Энциклопедию рукоделия».

— Ну, выбирайте новые книги. А я своим делом займусь.

Даша подошла к стеллажу и тут же вытащила из плотного ряда книг на средней полке увесистый том в нарядной суперобложке. Люба прочитала рубрику этой полки: «Женский роман».

Аня все еще топталась возле барьера. Люба ласково спросила:

— А ты, Анечка, почему не выбираешь?

Аня потупилась. Ее прозрачное, с синими жилками на висках, личико стало пунцовым. Тонкими пальцами она нервно теребила пуговицу на куртке. Даша пришла на помощь подружке:

— А ей не надо выбирать. Она хочет продлить про рукоделие.

— Что ж. Прекрасно. Давай продлим.

Люба взяла «Энциклопедию», с интересом полистала ее. Книга, отлично изданная, с хорошими иллюстрациями, была бесценным помощником для любой мастерицы. Люба подняла глаза на Аню и встретилась с ее ревнивым, выжидающим взглядом.

— Хорошая книга, — похвалила Люба. — А что тебя в ней больше всего привлекает, какой раздел?

— Вязание.

И вновь бойкая Даша не преминула встрять в их диалог. Видимо, роль толковой и всезнающей подруги доставляла ей большое удовольствие. Эти комментарии были не помощью стеснительной и неловкой Ане, а скорее формой самовыражения Дашиной энергичной натуры:

— Она у нас вяжет. Уже всем девчонкам, директору и воспиткам, ой, воспитателям кучу всего навязала. Знаете, какие клевые варежки и шапки вяжет! О-о! Один комплект — это варежки, шапка и шарфик — даже первое место занял. На областной выставке. Правда же, Аня? Наши пацаны прикалываются, говорят, скоро Анька попадет в рекорды Гиннесса. Она, наверно, земной шар вокруг обвязала. А щас ей макраме больше нравится, правда, Аня? Ниток нет, дак она старые носки распускает и вяжет всякие там салфетки, вазочки… Представляете, салфетки из старых носков?! — Даша хихикнула, находя смешным такой факт.

А Любе стало жаль хрупкую и беззащитную Аню. Должно быть, трудно ей быть белой вороной среди таких смелых и бойких, как Даша.

Вскоре девочки попрощались и уже открыли дверь, чтобы уйти, как у Любы вырвалось:

— А вы не могли бы мне помочь, девочки?

— А что делать? — быстро спросила Даша.

— Надо инвентаризацию провести, боюсь, что мне одной не справиться. Поможете?

— Ага. А когда приходить?

— Да хоть завтра. В это же время.

— Ладно, придем.

Люба проставляла штампики на новые книги, а перед глазами еще долго стояла Аня, тоненькая, молчаливая, с «Энциклопедией» в руках. Увлекшись работой, она не заметила, как пролетело время. Около пяти часов к ней заглянула Фрося и напомнила про ужин.

— Спасибо. Я сейчас. Вот только заполню последнюю карточку.

В столовой, садясь за свой стол, она заметила в дверях кухни Нинель Эдуардовну. Та что-то сердито выговаривала толстой, раскрасневшейся поварихе, жестикулируя короткими руками, описывая ими в воздухе то окружность, то прямоугольник.

Подавальщица, пожилая приветливая татарка, подкатила свою тележку, уставленную тарелками с пшенной кашей и стаканами с клюквенным киселем.

— Как в детстве, — вспомнила Люба и улыбнулась в ответ на добрую улыбку подавальщицы.

Она помешивала ложкой горячую кашу и ждала. А вот и они: разговорчивый Всеволод Петрович и молчаливый, но внимательный к собеседнику Игорь. Люба успела опустить глаза еще до того как мужчины могли увидеть ее.

— Любовь Антоновна, если не ошибаюсь? — вдруг услышала Люба.

Она подняла голову. Всеволод Петрович стоял возле ее стола и улыбался. Игорь стоял боком, глядя куда-то в сторону.

— Да, Любовь Антоновна. А вы, простите…

— Меня зовут Всеволод Петрович. Вы позволите присоединиться к вам? Надоело, знаете, сугубо мужское общество.

— Пожалуйста.

Всеволод Петрович оглянулся на Игоря и неожиданно для старика задорно подмигнул, указав рукой на Любин стол. Люба вновь сосредоточилась на каше и не видела, как отреагировал Игорь. Тем не менее оба уселись за Любин стол. Подавальщица поставила перед ними тарелки с кашей и с хитроватой усмешкой толкнула тележку к следующему столу.

— Эх, горячая, с пылу, как говорится, с жару! — весело заговорил Всеволод Петрович.

Люба кокетливо улыбнулась старику и перевела взгляд на Игоря. Впервые за время ее пребывания в интернате они смотрели друг на друга, находясь так близко, глаза в глаза. Люба старалась не придавать взгляду никаких эмоций. «Спокойно! Обычная, ни к чему не обязывающая доброжелательность. Остальное — под запретом», — твердила она про себя. В его глазах она прочла сдержанное любопытство и… больше ничего.

— А вас зовут Николаем? — спросила Люба.

— Позвольте, — вмешался Всеволод Петрович, — какой же он Николай? Теперь он Игорь. Ведь так, Любовь Антоновна?

— А это пусть он сам решает, кем ему быть, — не глядя на Игоря, сухо сказала Люба.

— Не понял. То есть как это? — изумленный Всеволод Петрович даже отложил ложку.

— Я и в самом деле второй день чувствую себя не в своей тарелке, — впервые подал голос Игорь. — Я ведь как бы заново родился, и второе мое имя Николай. Понимаете? Это не собачья кличка, не условный знак, это имя. Мое имя. А теперь получается, что надо привыкать к другому. Я запутался — где новая жизнь, где старая? Меня, как дите неразумное, хотят пересадить из кроватки в коляску и дать игрушку, чтобы не плакал. Уж извините за неудачное сравнение.

Люба внезапно осознала всю глубину его слов. Ей стало стыдно своей бабьей корысти, злорадных мыслей, задуманной игры. Разве можно играть истинными чувствами, драмой человека?

— Да, я понимаю, — сдавленным голосом проговорила она, боясь расплакаться. — Поэтому не тороплю вас. Простите меня…

Не в силах больше сдерживаться, она встала и поспешила к себе, в библиотеку. А там дала волю слезам. Их было так много, что не хватило платка. Он промок насквозь, а слезы текли и текли, безудержные, горькие, не приносящие облегчения; Она казнила себя за неуместную гордыню, лицемерие и еще за тысячу грехов, которых не совершала, желая заглушить этим боль неоправдавшихся надежд.