Чтение онлайн

— Сегодня ходила в юридическую консультацию. Там меня «обрадовали», мол, вся бюрократия может растянуться на полгода и больше или совсем ничего не получится.

— Знаешь, кто тебе поможет? Валя Калинкина, то есть Порошина по мужу.

— Валя? А что, у нее есть связи наверху?

— Она сама на этом верху.

— Так она вроде директором школы работает…

— Ну-у, как все запущено у тебя, Любовь Антоновна! Валя, то бишь Валентина Ивановна Порошина, теперь замминистра в Московском правительстве. Уже третий год.

— Что?!

На Любу напал истерический смех. Кое-как совладав с эмоциями, она рассказала подруге о чиновнице из Сергино. Теперь настал Ритин черед смеяться. К ним заглянула ее мать, удивленная непонятным весельем подруг. Дочь пересказала ей анекдот про замминистра. У нее это получилось смешнее, чем у Любы. Не зря ее считали самой артистичной и талантливой на курсе. Ах, если бы не проклятая болезнь!

Когда старая женщина оставила их одних, Рита, задумчиво посмотрев на Любу, не то спросила, не то вывод сделала:

— А ведь ты его по-настоящему любишь…

— Кого? — не поняла Люба, но тут же смутилась, покраснела, отвернулась к окну.

— Ты только гордыню засунь подальше, ладно? Думаешь, много человеку отпущено, тем более нам, женщинам? Я в молодости не жила, а будто репетировала. Мне казалось, что спектакль еще впереди. Что скоро состоится главная моя премьера. И премьера состоялась. Вот она. Перед тобой. Только, к несчастью, не водевиль и не драма с хеппи-эндом, а трагедия. Этот жанр в мои расчеты не входил. Как говорят, если бы молодость знала…

— Риточка, ты прости меня, что не появлялась три года. Я…

— Да я все понимаю. Когда Виктор ушел к другой, я думала, конец света наступил. Не хотела никого видеть. Я тогда еще могла передвигаться, но на улицу боялась выходить. Мне казалось, что там каждый на меня пальцем показывает, мол, смотрите, ее муж бросил, к молодой ушел, видать, изъян в ней какой-то или просто устарела.

Рита помолчала и продолжила уже спокойно:

— Я только недавно вдруг осознала, что любви-то и не было. Такой, например, как у вас с Игорем. Был праздник, фейерверк, карнавал — все что угодно, но не любовь. Пока были здоровье, красота, удача, нам казалось, что это и есть счастье. Но случилась беда — и фейерверк погас. Остался пшик, дым, мираж. Самое обидное, что и я тоже не любила. Я принимала за любовь сексуальные утехи, любование красивой внешностью и даже ревность. Он ведь сразу закобелился, с первых месяцев нашей гарнизонной жизни. Еще бы! Такой красавчик! Все бабы как с цепи сорвались. Одна перед другой выделывались — кто быстрее в постель с ним заскочит. А что мне оставалось, Люба? Сидеть клушей и кудахтать? И я завела любовника, да не ахти какого, а самого полковника, командира части. И понеслось. Но видимость семьи блюли. И праздники отмечали, и в отпуск ездили, и мебель покупали. Но пустоту в душе все время ощущала. Я объясняла ее нехваткой времени на отдых, развлечения. Думала, что не будь изматывающей работы, постоянных болезней Павлика, бесконечных дежурств и командировок мужа, то жизнь наша была бы полней, интересней. Мы бы ходили по театрам и концертам, устраивали бы приемы для друзей и богемы… Глупая! Разве театры и приемы заменят отсутствие главного — простого любящего взгляда, от которого поет душа. Мне иногда снится Панино, где мы в первый раз картошку убирали. Помнишь? Среди моих многочисленных поклонников был Коля Захаров…

— Такой невысокий, застенчивый? Мы еще смеялись над ним. Как завороженный смотрел на тебя, ложку мимо рта проносил за обедом, — улыбнулась Люба.

— До сих пор вижу взгляд его синих глаз. Он ведь в любви мне тогда признался. А я посмеялась…

В дверь заглянула Ритина мать:

— Ритуля, тебе лекарство пора принимать. Я сейчас принесу.

Люба собралась уходить. Пообещав Рите показать свою Анюту, она распрощалась.

Валя и в самом деле очень помогла. Обзвонив с десяток высокопоставленных чиновников, она вышла на тех людей, от которых непосредственно зависело Любино дело. Люба лишь по горячим следам мчалась в эти кабинеты и подписывала необходимые документы. Через неделю все было готово — оставалось поехать и забрать Аню. А тут еще позвонили из Сергино: ее вызывали на очную ставку с гражданкой Норкиной Нинелью Эдуардовной. «Вот и совмещу приятное с полезным», — усмехнулась Люба и тяжело вздохнула: ей предстояли объяснения с завучем по поводу перестановки расписания. Кроме того, мать ничего не знает о пожаре и покушении. «Предположим, — рассуждала Люба, — сейчас я выкручусь, ведь в Сергино я еду за Аней. А что будет потом, когда придет повестка в суд? Может, нужно рассказать маме, но самое страшное скрыть? Ладно, что-нибудь придумаю». А в сердце уже вползал холодок. Одно выражение «очная ставка» чего стоит! Да еще с этой жабой. Брр! Но ничего не поделаешь. Сама заварила эту кашу. Надо идти до конца. Утешением была мысль: «Эта гадина отравила последние часы жизни Серафимы Григорьевны и ускорила ее уход, — пусть же наступит возмездие».

Люба позвонила Владиславу и попросила отвезти ее в Сергино:

— Послезавтра утром. Сможешь?

— Смогу. Ты по какому-то делу?

— По дороге все расскажу.

— А на той неделе нельзя?

— Нет. Мне назначили на одиннадцать часов.

— Кто назначил? Ничего не пойму.

— Потом объясню. Как папа?

— Нормально. Но, по-моему, скучает. О чем-то все время думает.

У Любы кольнуло сердце. За эту сумасшедшую неделю гонки по кабинетам, которую приходилось еще совмещать и с уроками, она позвонила им всего дважды, да и то разговаривала только с Владиславом, а Игорю передавала привет. Неожиданно у нее вырвалось:

— Я сейчас приеду к вам, Ты когда будешь дома?

— Не скоро. Мы с Женей собрались в кино.

— С Женей? — обрадовалась за сына Люба. — Как она поживает?

— Прекрасно. Работает топ-менеджером в нефтяной компании.

— O! Молодец!

— Она говорит, что я дал ей возможность спокойно сделать карьеру. Иначе из нее получилась бы только хорошая жена.

— Не знаю, может, для тебя это был бы наилучший вариант…

— Ладно, мам, не будем развивать тему. До вечера!

— Хорошо, мы тебя подождем, — сказала и удивилась: как естественно она произнесла «мы». — Я пока ужин приготовлю. Продукты-то есть какие-нибудь?

— Курица мороженная и овощи.

— Ну и прекрасно. До вечера.

Игорь ее ждал. Это было заметно по всему: одежде, волосам, чисто выбритому лицу и парфюму, благоухающему в квартире. Выходит, Владик предупредил его. А она надеялась на сюрприз — хотелось застать врасплох и посмотреть на реакцию. Если обрадуется, значит… Господи, как затянулось ее счастливое детство!

Он взял из ее руки пакет с продуктами, помог снять куртку, наклонился к полке с обувью, достал тапочки, поставил перед ней. Его ухаживания были ей приятны, и в то же время они как бы подчеркивали, что она здесь гостья, причем не частая. Она и вправду давно не была в их бывшей квартире. Люба окинула взглядом прихожую — вроде бы все по-старому, но не было прежнего ощущения родного дома. Что-то ушло отсюда, и вернется ли?

На кухне, куда она сразу же прошла, царили порядок и чистота.

«На Владика не похоже, — подумала Люба, — видимо, Игорь постарался».

— Я Владику обещала курицу потушить… — вполголоса проронила она, открывая холодильник.

Почему ей трудно говорить и смотреть ему в глаза? Откуда это девичье смущение? Ах, да! Нелепая встреча у подъезда. Но перед ним она ни в чем не виновата. Они разведены. Они чужие люди. И уж если кому-то из них чувствовать вину, то только не ей. Не на этой ли кухне он признался, что у него есть любовница? И это еще до Стеллы!

Люба даже выпрямилась от этой мысли. Движения ее стали увереннее, а взгляд тверже.

— Тебе помочь? — глухим, сдавленным голосом спросил Игорь.

— Положи курицу в микроволновку на разморозку.

— На сколько минут?

— Минут на десять.

Люба вынула из пакета купленные специи, зелень, лимон, бисквитный рулет, хлеб.

— Вот, можешь нарезать рулет и хлеб, а я пока картошку почищу.

Краем глаза она видела, что Игорь суетится, стараясь все делать как можно аккуратнее и лучше.

— Разрежь, пожалуйста, курицу, — попросила Люба, поймав на себе его взгляд, — на шесть частей.

Они нечаянно столкнулись возле мойки: Любе надо было слить воду с картошки, а ему — сполоснуть руки после курицы. Отреагировали они по-разному: Люба, словно ужаленная, отстранилась, а он оставался неподвижным и даже, наоборот, чуть сдвинулся в ее сторону.

«Смешно на нас смотреть. Прямо, как мои семиклашки на школьном вечере. Что происходит? Или это только в моем воспаленном мозгу? Насочиняла сложностей на пустом месте. Нет, не повзрослеть, видно, мне никогда. Так и умру инфантильной дурой».