Чтение онлайн

— Не было у нее никаких друзей! Она и с девочками из класса-то совсем недавно сошлась.

— А откуда же у нее тогда эта книга появилась?

Курехина изумленно рассматривала поданную мною книгу. Даже плакать перестала на время.

— Ума не приложу. Первый раз вижу.

— А Олимпиада не получала в последнее время каких-нибудь подарков?

— Какие подарки, от кого?

— Ну, какую-нибудь вещицу, статуэтку, украшение…

— Нет! Нет, что Вы!

Нашу беседу прервал вошедший городовой. Курехина вскинулась ему навстречу:

— Вы уже… обыскали комнату дочери?

Городовому, это видно, тоже ее жалко. Кивнул ей сочувственно. И покачал головой в мою сторону. Да, обыскали. Нет, ничего не нашли. Плохо. И тут нет зацепок.

Я снова обратился к Курехиной:

— Я должен Вам задать этот вопрос. Почему Ваш муж покончил с собой?

Слезы победили ее, как ни старалась она держаться:

— Я не знаю! Несколько дней он был подавлен, озабочен. Как будто его что-то мучило. Но он со мной не делился. Я думала, что-то не ладится в торговле, и не докучала ему вопросами. И вот… И больше я ничего не знаю!

И она разрыдалась, уткнувшись в ладони.

Я произнес дежурные извинения и откланялся быстро. Она даже не заметила, кажется, вся погруженная в свое горе.

Вечером мы с Коробейниковым занимались составлением рапортов и ответами на запросы. Громкое дело взбудоражило все возможные высшие инстанции, и все они требовали ответов и отчетов, видимо, считая, что так мы будем работать лучше и расследовать быстрее. Обычное дело при резонансном убийстве. Даже не особо раздражает. В Петербурге подобного было не в пример больше. Я диктовал Коробейникову ответ на очередной запрос, когда в дверь, осторожно постучавшись, зашел купец Прохоров:

— Я к вам, Яков Платоныч, по личному делу.

Не понравилось мне, как он выделил голосом это «личному». Да он мне вообще не нравился. И какие-такие личные дела у нас с ним могут быть?

— Это Коробейников, мой помощник, — представил я, — он принимает участие во всех расследованиях.

— Очень приятно, — видно, что господину Прохорову присутствие Антона Андреевича не приятно ни разу, — но мне бы хотелось лично.

А он настойчив. И видно, что от своего намерения не откажется. Ладно, давайте поговорим наедине, господин Прохоров, раз уж Вы так настаиваете. И я попросил Коробейникова выйти.

Едва Антон Андреевич покинул кабинет, как Прохоров приступил к делу, открыв свой саквояж и представив моему взгляду его содержимое. В саквояже лежали деньги. И немаленькая сумма, как я мог заметить. Ну, все ясно. Хоть и противно. Я сделал вид, что не понимаю, что происходит. Пусть выскажется. А потом я его порву:

— Не понял. Это что, улики?

— Триста целковых. Если Вы все спишете на случайность.

Надо же, какая прямота! Даже замаскировать свои намерения не пытается. И, судя по тому, насколько спокоен, ни секунды не сомневается, что взятку я приму. Сдерживаю бешенство изо всех сил, но аж дыхание перехватило от злости!

— Вы что задумали? Уберите!

— Не побрезгуйте, Ваше Высокобродие! — Прохоров, похоже, гнева моего не распознал, иначе уже бегом бы выбежал со своим саквояжем. — Катенька, она, видимо, вся в мать пошла. Кровь цыганская. Та тоже чуть что — сразу за нож хваталась. Пьяному мне однажды, знаете ли, чуть горло не перерезала. Жаль, быстро сгорела. Чахотка.

Так вот в чем причина его настойчивости! Отец считает дочь убийцей. И рассчитывает, что я за триста целковых не стану ее вину доказывать? Нравы, однако, у них в провинции!

Я поднялся из-за стола:

— Деньги заберите. И покиньте кабинет. Забирайте, забирайте! — я сунул саквояж с деньгами Прохорову в руки.

Вот теперь он понял, что я не шучу. И что денег не возьму. И выражение лица его стало злым, где-то даже взбешенным:

— Вы бы коней попридержали! Вы в городе без году неделя! Дадите делу ход — пеняйте на себя! — и в бешенстве вылетел за дверь, едва разминувшись с входящим Коробейниковым.

Тот посмотрел ему вслед удивленно:

— Ох, он и выскочил! Будто черта увидал!

— Да у вас тут в городе куда ни плюнь, то черт, то Бафомет!

После подобного испытания выдержки заниматься запросами высших инстанций было совершенно невозможно, и я отпустил Антона Андреевича. Домой не хотелось, и, стараясь успокоиться, я решил попробовать разобраться в странной книге, стимулируя свои мыслительные способности небольшой дозой хорошего коньяка. То ли дело было в стимуляторе, то ли я просто устал за день сильнее, чем мне казалось, только я задремал прямо за рабочим столом. Проснулся от острейшего присутствия в комнате чужого человека. И, вскинувшись, с изумлением обнаружил рядом с собой Анну Викторовну Миронову. Вот уж нежданное видение! Я вскочил со стула:

— Бог мой, Вы как сюда попали?!

Склонила головку к плечу, ответила, как ни в чем не бывало:

— Дежурного не было на месте.

Отличное объяснение тому, почему меня не предупредили об ее приходе. Но это совсем не объясняет того, что она делает в участке в такое время!

— Ротозеи! — я оглядел кабинет. Бутылка и рюмка на столе. И я без сюртука, и галстук ослабил. Да, неловкость налицо. И я еще найду дежурного, из-за которого оказался в этом положении. А сейчас, раз все уже так, как есть, нужно все-таки выяснить, что барышня Миронова забыла ночью в моем кабинете.

— Вы зачем пожаловали? — не слишком любезно, конечно. Но я ведь ее и не приглашал.

— Катя Прохорова не убивала Олимпиаду, — Анна Викторовна, как всегда приступила прямо к делу, не тратя слов на вступления и хождение вокруг да около. Интересно, это снова ее фантазии, или ей снова повезло найти какие-то новые сведения? Не будем забывать про трость господина Мазаева. Да и книжку про Бафомета тоже она достала.

— А вы почему так думаете?

— Мне Олимпиада сказала.

Мое раздражение, приутихшее после коньяка, вновь вскипело:

— Анна Викторовна, я прошу Вас…

Перебила меня, торопясь выложить весь свой бред:

— А еще она сказала, что ее убил дьявол!

Мне уже все труднее давалась сдержанность. Еще немножко, и я сказал бы этой поклоннице мистицизма все, что я думал о свидетельских показаниях покойников:

— Вы знаете, я не верю во всю эту чертовщину!

Она вскинулась взволнованно, даже руки к груди прижала:

— Ну неужели Вы ничего не чувствуете, когда берете в руки эту книгу? Яков Платонович, когда я… Я, как только дотронулась до нее, я дышать не могла, так много зла в ней! Яков Платонович, я умоляю Вас, пойдемте в тот дом!