Чтение онлайн

— Я никого не убивал, —выговорил он с трудом.

Снова запирается? Плевать! Все равно я его расколю!

Я вызвал еще городовых на подмогу и, упаковав нападавших как следует и прихватив Григорьева, отправился в управление.

В своем кабинете я обнаружил всю компанию идеалистов в полном сборе. Оказывается, пока я ходил обедать, Коробейников, узнав, что я велел привезти Вершинина, и, решив, что я снова того подозреваю, отправился вызывать подмогу в лице Анны Викторовны. Я не понял толком, в качестве медиума или просто для позитивного на меня влияния. Когда же Антон Андреич с Анной Викторовной вернулись в управление, то меня они снова не застали. Зато нашли в кабинете Вершинина, который им и объяснил, что его ни в чем не подозревают. После чего вся троица осталась ждать меня. Видимо, для поддержки друг друга. Или просто за компанию.

Разобравшись в причинах изобилия юных идеалистов в моем рабочем кабинете, я махнул про себя рукой и не стал их разгонять. Толку-то? Пусть хоть на глазах будут. Быстро приказал организовать опознание для Вершинина, использовав в качестве дополнительных подозреваемых тех двоих, что избивали Григорьева. Коробейникова же вместе с Анной Викторовной оставил сидеть в кабинете, строго-настрого наказав не высовываться. Как ни странно, они меня послушались. Для разнообразия, видимо.

Мы с Вершининым подошли к клетке. Перед нами, в позах вольных и вызывающих, стояли двое фартовых, задержанных мною на квартире Григорьева. Сам же Григорьев скромно встал с краю, стараясь быть как можно незаметнее. Видимо, соседство людей, совсем недавно безжалостно его избивавших, безутешного отца смущало.

— Свидетель Вершинин, — начал я имитацию процедуры официального опознания, — перед Вами трое подозреваемых. Укажите, кто третьего дня ночью выходил из комнаты Евгении Григорьевой.

Вершинин, предупрежденный и натасканный мною, сделал вид, что задумался, внимательно рассматривая всех троих. А потом указал на Григорьева:

— Его. Его видел.

— Уверены? — переспросил я для проформы.

— Совершенно, — не дрогнул Вершинин. — Видел, как он из комнаты Жени выходил.

Григорьев, боявшийся соседей по клетке и совершенно не ожидавший опасности от моего опознания, был поражен и произнес от неожиданности:

— Этого никто не мог увидеть!

— Этого никто не мог видеть? — переспросил я его. — Или этого не могло быть!

Григорьев понял, что проговорился невольно, заморгал, стал тереть губы, будто надеясь загнать в них невольно вырвавшиеся слова.

Мне было достаточно увиденного и сказанного. Он испуган и деморализован, да к тому же уверен, что у меня есть свидетель. Якобы есть, но Григорьев-то об этом не знает. Чуть поднажать, и признание будет.

Я провел Григорьева в свой кабинет, где ожидали позабытые мной Антон Андреевич и Анна Викторовна. Ее-то я зачем оставил, спрашивается? Сразу нужно было домой отослать!

— Убийца — отец? — вслух изумился Коробейников, когда увидел, кого я привел.

— Да, — ответил я ему. — Только убийцей он себя не считает. Да и отцом как будто тоже.

И строго добавил, обращаясь к Анне:

— Анна Викторовна, здесь сейчас будет проводиться допрос, так что я попросил бы Вас…

Глаз на нее я при этом не поднимал, делая вид, что раскладываю бумаги. Я прекрасно знал, что ей очень хочется остаться, и что личико у нее сейчас самое огорченное. И снова она будет на меня обижаться. Но я не хотел, чтобы она слушала то, что будет рассказывать Григорьев. Пусть хоть часть этой грязи ее не коснется. Даже мне, взрослому и много повидавшему мужчине, становилось не по себе от мысли о том, что отец зверски зарезал свою дочь. А каково ей все это? Нет уж, пусть идет домой. А я потом зайду с визитом, приглашу на прогулку. И расскажу ей все, что она захочет знать. В смягченной, разумеется, форме.

Анна Викторовна помедлила несколько секунд, видимо, надеясь, что я передумаю, и пошла к двери. Остановилась напротив Григорьева на мгновение, вгляделась. Снова сделала несколько шагов. Снова остановилась. И вдруг, как подкошенная, рухнула на пол.

— Анна Викторовна!

Мы с Коробейниковым бросились к ней одновременно. Попытались поднять. Но она уже приходила в себя. Вырвалась из наших рук с неожиданной силой.

— Посмотри на меня! — обратилась Анна к Григорьеву. — Ну, посмотри!

Мы смотрели на нее все. Лично я — с нарастающей с каждой минутой тревогой. Лицо у Анны было какое-то… чужое. Вернее, чужими на ее лице были злые, очень злые глаза. И даже голос стал каким-то другим. Нас с Коробейниковым, окруживших ее с обеих сторон, она как и не видела вовсе. Смотрела только на Григорьева чужими злыми глазами.

— Ну, посмотри же ты на меня! — снова сказала Григорьеву Анна. — Не стесняйся!

И она расхохоталась злым, почти сумасшедшим смехом.

— Думаешь, — продолжала Анна Викторовна, — я за твои поганые три рубля страсть неземную изображать буду?

Она поднялась на ноги, отошла к стене, по-прежнему не отрывая от него глаз:

— А как ты у девки бесстыдной в ногах ползал, а? Ты меня Графиней сделал, а сам, увидев, не узнал даже!

Графиней называли Женю в заведении, вспомнил я. И наконец-то догадался посмотреть на Григорьева. Он смотрел на Анну с ужасом, будто привидение увидел.

Да она же его провоцирует! Даже после опознания оставался шанс, что Григорьев упрется, не признает вину. И тогда у меня против него ничего нет! Но если сейчас он сорвется, испугается, то выложит все. И Анна, видимо, вспомнив первое наше дело и то, как она провоцировала Громову, решила мне помочь. Жаль не предупредила. А я бы позволил? Вряд ли. Вот и она так думала. Теперь главное следить за ним. Потому что, выведенный из равновесия, он может попытаться причинить ей вред. Но я здесь, и я этого не допущу.

Все эти мысли пронеслись в моей голове за доли секунды. А Анна Викторовна тем временем продолжала свой спектакль:

— А я всем, всем расскажу, — кричала она Григорьеву, — как ты мать бил! А однажды до смерти забил! Боишься меня? — снова этот смех. — Боишься убить?! А в живых еще больше боишься оставить!

И тогда он на нее бросился. Он был в такой ярости, что мы с Коробейниковым вдвоем с большим трудом его удерживали. Он рычал что-то сквозь зубы. С трудом разбиралось: «Убил, и еще раз убью!».

Григорьева удалось успокоить только с помощью дежурного городового. Перестав биться, он разрыдался. Теперь он готов был рассказать все.

Анну Викторовну я уговорил поехать домой в полицейском экипаже, дав ей в провожатые городового. Она и не сопротивлялась. После своего спектакля она вся дрожала и была очень бледна. Сказать по правде, я предпочел бы проводить ее сам, но Григорьева нужно было допросить немедленно. Иначе все, что Анна для нас сделала, окажется напрасным. Я проводил ее до экипажа, и приступил к допросу.

— Мать ее, она гулящая была, — говорил Григорьев сквозь рыдания, всячески себя жалея и оправдывая. — В подоле принесла, от кого — не знаю.

— Поэтому Вы ее до смерти и забили, — отозвался я.

— Я стращал! — он развернулся ко мне резко. — Я стращал, как стращают все! Ну как ее иначе в узде-то удержишь!

Все у него были виноваты. Все, кроме него.

— А дочка, — продолжал он, — она вся в нее пошла. Она скаженная! Она хотела, чтобы я ее убил!

Он рассказал все в подробностях. Описал, как Женя нашла его. Как завлекала. Как они встретились в номерах. И как он бил и бил ее в ярости ножом, не в силах остановиться. И все это — продолжая жалеть самого себя. Мне он был отвратителен. И я был рад, что здесь нет Анны. Наконец он закончил рассказ и подписал свои показания. Теперь я наконец-то мог от него избавиться.