Чтение онлайн

— Ах ты ж беспредельщик мокрушный! — с ненавистью сказал Полбатона, буравя Вована глазками.

Блатной сухо клацнул выкидухой и ринулся вперёд, сухой и верткий как змея, но рука была быстрее. Больше не меч, а почти человечья конечность, у плеча которой болтались остатки обгорелого рукава зековской робы, вытянулась ему навстречу, и всё тянулась, истончаясь, пока указательный и средний пальцы не вошли в глазницы Васи. Хряп! Вован с ужасом ощутил, что внутри своей головы Полбатона мягкий, влажный и горячий, как вагина возбуждённой женщины. Тот коротко ахнул и гулко стукнул ножом по руке, но сразу выронил его и повис, хаотично суча ногами. Словно во сне в голове Вована родились картинки — смотрящий распивает с кумом казённую ханку; смотрящий хранит в полу котельной собственный отдельный янтарный скарб, причём больший, чем злополучный общак, и он уверился в своих догадках: и кум продажный, и Паша Законник ссученный. А потом Полбатона умер у него на пальцах и картинки потухли.

Вован бросил труп, поднял масляную тряпку и старательно, с любовью вытер свою спасительницу. Та красиво переливалась янтарными сполохами, а глубоко внутри поблёскивала особой, голубой искрой. Обгорелая роба больше не прятала её, оплавилась в комок и латексная перчатка. Вован хотел разорвать майку и замотать руку до плеча наподобие повязки, но вдруг понял, что Правильно больше не прятать её.

Это не была зараза, но божье благословение на адский труд, огромную работу. Он мельком глянул на трупы — ишь, разлеглись, черти ссученные, — и неторопливо пошёл к баракам.

Ему предстояло наводить Порядок.

Особо отчим любил Апокалипсис Иоанна Богослова и часто цитировал, заодно поясняя. Обычно Каа не задумывалась над его баснями, но выросла при нём, волей-неволей наслушалась. Луна сделалась как кровь? Какой-то бред. Кровь бывает из ран, если хищника бьёшь; на руках, на шее и лице — после охоты. Она брала добычу со всеми вместе, сама вскрыла горло слабой ксенокорове одним ударом руки, а потом стая добила. Конь белый с всадником, имя которому смерть? Она сама была смертью, и за нею следовала стая, а потом они все вместе ели ещё горячее, парующее мясо, и Каа по праву забирала лучшие куски, как лучшая охотница и загонщица дичи. Это было понятно и реально, оно происходило здесь и сейчас. Но «солнце подёрнулось власяницей»?

— Аллегория затмения, — пояснял отчим, а что такое власяница сказать не удосужился, Каа сама нашла в словаре.

Он уже давно не охотился из-за своих аллегорий.

Каа отчасти презирала их с матерью, дома бывала редко, предпочитая бегать с голодной стаей, или лежать с сытыми зверями на самом привилегированном месте, с Матриархом под одной рукой, с Белым под другой, или играть с молодняком в прятки. С мустами прятки работали не очень, те быстро находили Каа по запаху. Вот и сейчас к ней безошибочно подошла одна из самок, младшая дочь матриарха, её так и звали — Младшая.

— Вечная сестра, — сказала та и ткнулась носом в плечо.

— Младшая…

— Трое пустых в семье и две бесплодные самки. Если бы я стала Матерью Матерей, то отдала бы их Лесу.

— Но ты не станешь, — ответила Каа. — О Белом тоже говорили, что он пустой, а он был просто поздним, и до сих пор сражается для семьи. Мы никого не выгоняем.

— Оттого семья и слабеет, — огрызнулась Младшая. — Детёнышей в помётах всё меньше.

Она замолчала, раздумывая, но вдруг метнулась в сторону, лапой прижала жука и тут же схряпала, отыскав его в темноте по шороху.

Каа вздохнула и потянулась в гамаке, подвешенном между фруктовыми деревьями сада, оттолкнулась пальцами ноги и пару раз качнулась, сама такая же чёрная, как окружающая тьма.

Сегодня Каа осталась на хозяйстве одна, и это было прекрасно, потому что позволяло не кринжевать и быть собой. Двуногое семейство через нулёвку отправилось на уикенд в миру, на море, с предыдущей семьёй отчима. Было это тупо и стыдно, Каа никогда не ходила с ними и не понимала, для чего мама позволяет ему играть роль больше положенной изначально, когда отчим просто привёл домой Каа и принёс раненого старого зверя. А потом, задолго до появления уродства, Каа вдруг выяснила, что мать с ним спит. В ответ на её возмущение та ответила, отводя глаза, что это любовь, а он, оказывается, отец сестры. Маленькая ещё Каа даже заплакала с досады, потом сразу увяла и смирилась, но испанский стыд никуда не делся. Так и жили: она, её семейство и фейсспалм. Ну что за гадость, что за лицемерие его вегетарианство, вера и повадки? Она терпела отчима в угоду матери и тщательно скрывала неприязнь за почтительным отношением, то есть, «хорошо пряталась». Глядя на зверей, Каа понимала, что такое иерархия, вот и обошлась без подростковых бунтов. Потому что если ты живёшь с семьёй — то молча делаешь, что хочет глава семьи: убиваешь, рожаешь или скрываешь чувства. Её персональный матриарх хотела видимости нормы во всем: и в детях, и в отношениях. На её слова о том, что отчим явно ненормален, мать отвечала: «Слишком сложно, ты поймёшь, когда вырастешь…» А сама ходила в гости к его предыдущей жене, и всё стремление к нормальности, ставшее её новым гимном, перечёркивалось на корню. Так что даже хорошо, что у Каа никогда не будет «отношений» — уродство надёжно эту гадость предотвращало…

— Внимание! — крикнул страж, до сей поры неподвижно сидящий на отключённом ржавом заборе.

Приближался кто-то чужой и пугающий, вроде рогача в состоянии гона? Этого ещё не хватало, придётся брать парализатор…

— Странная летучка! — добавил другой страж, и мусты зашевелились.

Быть может, летит дрон с одной из точек Управления Ручья, как порой случалось? Или рейнджеры на коптере, потому что с зоны, в сорока километрах, сбежали зеки? Возникла внештатная ситуация, как с последним весенним паводком? Тогда нужно срочно одеться, налепить обе маски, телесную и тряпочную, сосредоточиться и притвориться нормальной…

Каа вывалилась из гамака, приземлившись на руки и стопы, вместе с мустами подбежала к забору и ловко взобралась на него, чтобы дальше видеть в темноте. Вокруг неё по периметру расселись взрослые звери, под руку ткнулась морда Белого, Каа огладила её.

— Что это? — спросил Белый, поднимая холку.

— Не знаю…

К ним летел не коптер, и не гигантский филин, которые водились в ельнике, а светлячок, янтарный, как старые бусы, которые Каа давно сняла и закинула в ящик.

— Какой крупный, — сказала она, и вдруг поняла, что его размер — обман зрения, и светлячок намного больше и намного дальше, чем она подумала сперва.

Он приближался со стороны леса и рос в размерах, пока не стал огромным насекомым, а затем, вблизи, превратился в электрического призрака с длинными лапами и крыльями, с человеческой головой на янтарно-хитиновых плечах. Это существо светилось изнутри, будто переливаясь, и оно летело прямо на ферму.

— Я не знаю, кто это, — сказала Каа Матриарху, — это живая зверюга.

— Прячемся и смотрим! — велела та семье.

Все, включая Каа, посыпались с забора кто куда, занимая боевые позиции у нор, в корнях, камнях и выемках. Самки коротко приказали детёнышам сидеть тихо. Старшие сёстры и младшие матери закрыли их хвостами. Каа тоже спряталась — прижалась спиной к стене постройки и стала невидимой. У её ноги, рядом, слился с лейкой для цветов Белый.

Над старой станцией ОЗДЖ возвышалась луковка энергосборника. «Как купол в церкви», говаривал отчим. Над нею, вместо креста, маячила покрытая прозрачным фарфором вышка Тесла, оттуда раздавалась стоячая волна на такие же вышки, давным давно воздвигнутые в округе — это давало людям возможность запитывать в лесу датчики наблюдения, камеры и дроны. От вышек заряжали снарягу ручейники, учёные и рейнджеры, бывающие в заповеднике, подобные обслуживали прииски. Сами вышки питались от нуль-точки через центральный преобразователь, но главной их функцией была даже не зарядка оборудования, а трансформация высокого вольтажа первичной энергии, сотен тысяч вольт и тысяч ампер в приемлемые двести двадцать. Частично энергия запасалась в резервных аккумуляторах, эти здоровенные приблуды стояли в пункте управления — пять больших шкафов, закрытых наглухо железобетонными створками. Звери к электрике не лезли, называя приборы «гудящими камнями», Каа никак не могла объяснить им, что такое электричество, мустам не хватало ума, чтоб понять неощутимое и невидимое. «Гудящий камень бьётся. Камень сдох и не гудит».

— Там маленькие Дневные Глаза, очень горячие и злые, — сказала им Каа в конце концов, и те потеряли интерес.

Но не таинственный янтарный гость.

Странное существо присело не во двор и не на дерево, где прятались стражи, а на самый верх, точнейшим образом на башенку Теслы, и там замер, растопырив лапы и неестественно задрав придатки экзоскелета — крылья, от чего купол станции словно увенчался янтарным крестом неправильной формы. Мужское лицо на человеческой янтарной голове было безмятежным и лишённым эмоций, словно хозяин крепко спал с открытыми глазами. Каа ощутила, как шевелится уродство у неё на лице, как дыбом становится каждая серебряная шерстинка на нём и начинает вибрировать, и только тогда испугалась — так уродство себя ещё не вело. Она погладила пятно ладонью и прикрыла, пряча. А потом случилось немыслимое — существо погрузило передние, длинные и хищные конечности в прозрачный фарфор. Неумолимо и легко лапы пронзили его, словно кусок сливочного масла. Не разбили, но оплавили: перетекли внутрь, слились с вышкой, и крест на куполе совсем перекосился, заваливаясь вперёд. Каа сперва решила, что сейчас оно сгорит к чертям, однако не тут-то было — этот светлячок, этот кузнечик словно ярче осветился, а внутри его брюха всполохнул и начал разгораться глубокий фиолетовый свет. Нет, не кузнечик. Поражённая Каа готова была поклясться, что эта адская саранча, словно сошедшая со страниц Апокалипсиса, питалась! Сосала электрический ток прямо из толстых проводов залитого в прозрачную броню трансформатора…