Янтарные глаза
Шрифт:
«Почему я вообще об этом лгала? — подумала Фиона, помахав Элис и оставшись вновь одна.— Конечно, из-за удобства, чтобы не выдумывать каждую среду новые оправдания, но это ненастоящая причина. Почему у меня такое стойкое чувство, что людям, привязанным к этому миру, пустым, как эта девушка, нельзя даже догадываться, чем я на самом деле занимаюсь в среду вечером?»
Но ответ вытекал уже из того, что ей когда-то открыла Прастарая:
— Все они лишь тени теней, танец мимолетности, туман на ветру. Уррмаё.
Неудивительно, что Фиона старалась сохранить это в тайне: «Туман ненавидит Солнце, как и Луну. О своих делах нельзя говорить никому ни слова».
Минуты медленно капали в пустоту. Шаги и голоса в коридоре как волны поднимались, спадали, а затем исчезали. Фиона так нервничала, что даже принялась неосознанно грызть ногти — а ногти ее были идеально ухоженными, по последней моде покрытыми золотистым дрэином и при комнатной температуре такими твердыми, что она чуть не сломала зуб.
«Вечер, среда.
Они уже собираются, а меня там нет».
Она снова порылась в сумке и достала другой бархатный мешочек. В нем было несколько камней. Фиона выбрала аметист, потому что он успокаивает душу и оказывает гармонизирующее влияние. Прастарая лично выбирала ей каждый камень: кроме аметиста, она также посоветовала сердолик, яшму, гематит и турмалин, потому что именно они в случае Фионы отвечают каждому ссенскому харкну. Аметистов Прастарая отбросила в сторону сотни, пока не нашла для Фионы тот самый, но находкой своей была довольна. Она говорила, что это очень сильный камень, исключительный экземпляр своего вида, с ясной и отчетливой аурой, который Фионе идеально подойдет. И стоил он двести кредитов, но Фиона не жалела. За качество нужно платить.
Она сжала аметист в ладони. Но даже его гармонизирующая аура в этот раз не смогла избавить ее от раздирающего внутреннего беспокойства. Фиона, сама того не замечая, встала и начала ходить туда-сюда по офису.
«Шесть часов. Разговоры в кулуарах утихают. Все призванные и избранные проходят в глубь лавки и спускаются по ступеням. Обычные посетители туда никогда не попадут.
Там сердце всего.
А сегодня оно бьется без меня».
Она сидела и стучала по столу дрэиновыми ногтями. Полседьмого. Без пятнадцати. Теперь из офиса точно можно уйти. Уже не казалось возможным, что спустя почти два часа после конца рабочего дня позвонит Стэффорд: он ведь о ней вообще не знает. Но… зачем же так спешить? Уже некуда. Разум говорил ей, что, даже если она выйдет прямо сейчас, из всей встречи застанет не больше чем последнюю четверть — и из-за этого не стоит ехать через весь город. Но что-то в ней отчаянно боролось с голосом разума. «Даже пять минут того стоят! Одна лишь минута! — Она тряхнула головой.— Ну нет, что бы я там делала так поздно? Кроме того, ведь ничего страшного. Я не обязана быть там каждый раз! Соберусь и поеду прямиком домой. Хотя бы вечер свободный будет». Но просто собрать вещи и выйти за дверь у нее не вышло. «Вот только… я должна была там быть».
В ней усиливалось странное чувство. Она знала, что это просто неправда — что Прастарая ее не ждет и что люди, которые там собираются, обойдутся и без нее; но при этом у нее не было сил сопротивляться. Она стояла перед компьютером, охваченная нерешительностью.
В восемь она уже не могла находиться в офисе. Отправилась в туалет — просто чтобы иметь предлог пройтись туда-сюда по коридору и хоть немного подвигаться, без упрека в попытке бегства. Знакомые стены, неживой белый свет, жесткий серый офисный ковер… — все это вызывало в ней призрачное ощущение нереальности.
«Я здесь и не здесь. Я… не там».
Когда она возвращалась, перед ней будто из-под земли вырос мужчина.
Он вышел из-за угла, медленно и тихо. Это было так неожиданно, что она чуть не уронила свой камень; но от взгляда на его лицо у Фионы перехватило дыхание. Она всегда видела его идеально опрятным, уверенным в себе, элегантным; его настоящее «я», если оно у него вообще было, скрывалось за стеной иронии и сводчатым потолком изысканных фраз, будучи неприкосновенным. Но теперь он не улыбался. Темные волосы, слипшиеся от пота, спадали на лоб. В его серых глазах светилась безнадежность. А его лицо… лицо было будто составлено из кусочков глянцевой бумаги — на нем была видна каждая морщина и каждая тень, сотни пор, трещин и швов; фиолетовые жилки в кругах под глазами, потрескавшиеся губы. Фионе в ее призрачном состоянии мысли казалось, что его лицо не разваливается только по инерции, что вот-вот, при первом же порыве ветра, оно разобьется на мелкие осколки и исчезнет навсегда в небытии и пыли.
— Что с тобой случилось? — вырвалось у нее раньше, чем она успела подумать.
Она совсем забыла, что обычно они в коридорах даже не здороваются.
Он удивился. Причесал рукой волосы, чем слепил свои крепко слипшиеся пряди еще больше.
— Ничего серьезного, Фиона,— пробормотал он.
Он хотел обойти ее, но она не смогла вовремя сдвинуться с места и уступить ему дорогу. «Рё Акктликс… видеть его лицо таким!» Она все еще не могла прийти в себя. У нее мурашки бежали по спине от неожиданного осознания, что его гибель неотвратима.
«Как там говорила Прастарая?
Знамение Акктликса.
Некоторые люди излучают ауру смерти».
Аура смерти Лукаса Хильдебрандта была так отчетлива, что Фиона почти могла ее потрогать.
Он посмотрел на нее, но его взгляд тут же скользнул с ее лица на грудь, как это обычно бывает у фаллоносцев. На смену усталости в его глазах пришел внезапный интерес. Ну конечно, все мужики — свиньи! Фиона хотела сделать какое-нибудь едкое замечание, но он ее опередил.
— Моя судьба и моя гибель, сжимающийся круг, душа в неволе,— я поддаюсь этому,— сказал он.— Вот это да!
— Что? — спросила она.
Он уже не смотрел на ее грудь.
— Не бойся, эта квинтэссенция инопланетной мудрости точно не из моей головы,— заверил он ее ироническим смешком.
Пальцем он указал на ссенский знак из черного металла, который она надела утром и который теперь виднелся в ее вырезе.
— Это так, если вдруг тебе интересно, что за надпись ты носишь на шее.
Этот его насмешливый, невыносимо оскорбительный тон! Фиона затряслась от ярости. Кто дал ему право с таким презрением говорить о вещах, которых он не понимает?! Может, он и умеет читать ссенские знаки — в отличие от нее, стоит признать,— но их глубокий смысл обходит его стороной.
— Ты за свою заносчивость, Лукас, однажды поплатишься — это я тебе говорю! — зашипела она.— Я чувствую это. Вокруг тебя одна смерть!
Искорки сарказма в его глазах погасли. Ей даже показалось, что она его действительно задела: на его лице отразилась настоящая печаль, может даже страх.