Янтарные глаза
Шрифт:
Хоть Лукас и знал алгоритм, в переводе знаков в пятеричный код он не был силен. Его отец лишь однажды за завтраком выдал ему краткую лекцию на эту тему, после чего лукаво улыбнулся и заявил, что его сыну нет необходимости учить это наизусть. Лукасу это так ни разу и не пригодилось. Современные Корабли — особенно те, что летали по Солнечной системе,— уже давно поддерживали альтернативное управление с помощью голосового ввода и имели терронские клавиатуры с привычным алфавитом и арабскими цифрами. Однако, имея зрёгала на хвосте, начинаешь думать как параноик. Лукас знал, что, в случае если ему понадобится заставить Корабль повиноваться ему, а не ссеанам, нужны будут функции, не имеющие альтернативы. Потому на следующий день после вылета с Земли он забрался в угол за лакированной перегородкой и втайне вскрыл алый тубус с ссенским знаком, который обманным путем позаимствовал в кабине пилота. Он выписал из инструкции отрывки литургических текстов, используемых на этом конкретном Корабле для открытия различных путей отступления, и положение священных точек. Затем воспользовался моментом, пока Ранганатан был в ванной, и вернул Душу Кораблю. Перевести один знак в числовую систему при его недостатке практики занимало около пяти минут — ему приходилось подписывать вспомогательные знаки, которые он не использовал уже долгие годы, и расшифровывать, расшифровывать, будто кроссворд разгадывает. Полученные коды он сразу учил наизусть. Другими словами — он позаботился об интеллектуальной забаве на все три дня пути до Марса.
И все же Лукас оказался в ситуации, которая раздражала его до глубины души. Если ему понадобится знак, которого не было в инструкции, он не сможет перевести его в голове. И, имея перед собой машину, а не человека, импровизировать не получится.
Он глубоко вздохнул. «Давай, Лус, и побыстрее, пока нас не сжили со свету… или хотя бы пока фомальхиванин не выкупался в сто раз отфильтрованной воде и не начал пялиться тебе через плечо». Он собрал все запасы хладнокровия и аккуратно закатал рукав до локтя. Подошел к стене из полированного тика, отсчитал третью филенчатую панель справа и пальцем провел по ее краю. Это была одна из священных точек. Панель плавно отодвинулась и открыла интерактивный плазмодиальный дисплей. Веерная клавиатура светилась на глубине около тридцати сантиметров под слоем прозрачного желтоватого плазмодия. Лукаса непроизвольно передернуло от отвращения, но ничего было не поделать. Этой штуке, похожей на желе, для совершенства не хватало только его руки, которая сыграет роль яйца или селедки. Левой рукой он непроизвольно провел по запястью. Необходимым реквизитом станет и вилка.
Лукас погрузил в плазмодий пальцы. Ладонь. Запястье. До локтя, к счастью, не дошло — хватило ровно по край рукава. Масса была вязкой, холодной и такой же мерзкой, как все подобные ссенские устройства. Едва пальцы Лукаса коснулись веерной клавиатуры, в желе медленно раскрылись две серповидные полоски металла и обмотались вокруг его запястья как рукава спиральной галактики. Он еще мог успеть вытащить руку… но вместо этого просто смотрел, как по всей ширине металлического обруча выступают иглы и нацеливаются на его запястье. Как рыскающие змеи.
Вдруг погас свет.
Лукас чувствовал, как по его спине медленно скользят капельки ледяного пота… одна за другой, прямо по линии позвоночника. Обычно он не испытывал таких чувств, но его разум затуманивала мысль, что не только он может ошибиться, но и это кошмарное устройство — и тогда в его вены совершенно незаслуженно будет впрыснут яд.
Возле клавиатуры засветилась надпись на корабельном ссеине, на которую Лукас должен был ответить, и таймер — ровно сто пятьдесят секунд. Пальцы Лукаса забегали по клавишам. Как и в любых делах ссе, его зубрежка не прошла даром — хоть за его спиной и не стояли священники, но в темноте и левой рукой он не смог бы достать шпаргалку. Хотя рука почти не тряслась и выстукивала цифры без лишнего промедления, закончил он за пару секунд до лимита.
На дисплее появился новый знак, и Лукас вновь писал. И так снова и снова. Временной лимит каждый раз соответствовал длине ответа так точно, что успевать можно было, лишь напрягая все возможные силы. Плазмодий был ледяным. Пальцы Лукаса дрожали от холода. Наконец последний знак, пятый. Лукас в душе сочно проклинал харкны, которых, как известно, пять, и вообще всю пятеричную систему, но удивляться нечему — в конце концов, он боролся с ссенским Кораблем, то есть с самым святым, что есть у ссеан. Судя по всему, цель была достигнута, так как иглы начали втягиваться. Прикованная рука Лукаса вновь получила шанс вырваться на свободу.
На мгновение он даже задумался.
Затем ввел вместо этого еще один код. Он просил Корабль о еще одной услуге.
Вновь пятерка чисел. Рука Лукаса полностью окоченела от холода — он писал по памяти, потому что не чувствовал пальцев на клавишах. Вдобавок к этому нервное напряжение. Его охватил такой холод, что зубы громко застучали. Но он дописал.
Боковым зрением он заметил свет за шторой. Перегородка, отделявшая кабину пилота, исчезла в стене.
— Что тут… господин Саруман?..— зазвучал удивленный голос Ранганатана.
Лукас слышал, как молодой пилот встает. Движение тени: заглядывает в каюту… безуспешно пытается включить свет… разговаривает сам с собой, и в его голосе разрастается паника.
— Но ведь… Господи, где они? Их нет! Их убили. Их забрали…
«Я здесь»,— сказал Лукас. Но не заметил, что забыл открыть рот.
Он хотел достать руку из плазмодия, но гриб неожиданно начал оказывать сопротивление. Левой рукой он схватился за тиковую стену, оперся головой на предплечье и попытался сосредоточить взгляд на знаках на дисплее. При этом вдруг осознал, что круг рыскающих иголок уже не там, где был прежде. Плазмодий немного размывал предметы… но все они определенно были воткнуты в его запястье. Он безуспешно попытался высвободить руку. Это усилие совершенно его истощило.
Кроме того, было уже поздно.
Вновь знаки. «Ты сопротивляешься! Ты совершенно не понял суть этого таинства!» — говорил Корабль.
Лукас не мог ему ответить… и не только потому, что не знал пятеричной системы. Все в нем сжалось от резкого наплыва чувств. «К сожалению, это не яд. Иначе я был бы счастливым трупом. Это гмершал»,— подумал он.
Гмершал. Его сознание язвительно поглядывало с другого берега. «Лошадиная доза гмершала. Твое любимое, Лус. Слезливая мелодрама! Но не только — судя по тяжести в ногах, тебе достались и другие священные ссенские вещества — наверняка крё или лаёгр, а может и оба. Рё Акктликс! Хоть бы там не было рвё, вещества Озарения, гадость редчайшая, хоть бы не оно! Ты и так влип. Сколько будет пота и слез! От такого коктейля после стольких лет воздержания будет неплохо колбасить».
Лукас всхлипнул. Он задыхался от жалости к себе: типичный ком в горле, вечная проблема всех преданных женщин и сторчавшихся бедняг. Перед глазами возникло лицо отца. Так близко. Так четко.
— Еще, Лукас,— говорит Джайлз Хильдебрандт и крепко сжимает его плечо.— Оба стакана, будь добр. До дна. Только попробуй вылить, как в прошлый раз. Или, клянусь, я буду вводить инъекциями!
Из дикой центрифуги чувств, в которую превратился мозг Лукаса, вдруг вырвалась на поверхность чудовищная ненависть. Лукас гневно стряхнул с себя руку отца.
— Нет! — взвизгнул он.— С меня хватит! Я не хочу!
В тот момент из его глаз брызнули слезы. Как и стоило ожидать, учитывая обстоятельства: слезы беспомощного ребяческого гнева. Но не только гнева на отца. Также гнева на себя… и на то, что он перестал себя контролировать.
От отца во все стороны распространялся запах незнакомого мыла и шампуня.
— Лукас. Я могу попробовать открыть ее, но ты должен перестать сопротивляться.
Странный запах. «Нет, это не он»,— понял Лукас. Вдруг он заметил, что стало светло. Что он на Корабле. Что Джайлз Хильдебрандт умер пятнадцать лет назад.
«Замечательно»,— кисло подумал он. Его взгляд упирался в гладкую поверхность тикового дерева. Он оперся о нее щекой и просчитывал, что будет дальше. Первая волна, действие гмершала, спала. Это были лишь токсины, не активные споры, но получить дозу напрямую в кровь намного действеннее, чем пить его. Он мог стоять так и рыдать полчаса, ничего об этом не помня. Все равно. Этого уже не узнать. Скоро в дело вступит крё, но его действие вполне сбалансировано. Лаёгр, в свою очередь, действует больше на тело, чем на психику. И в этой смеси он явно был: это едкое ощущение на нёбе, онемение языка. Сейчас он позн'aет невероятное блаженство. Горько-сладостное настроение. Полное физическое освобождение. И затихать оно будет долго, очень долго.