Чтение онлайн

Послевоенный период истории Японии был отмечен активной борьбой трудящихся за свои гражданские права, за независимый, мирный курс страны на международной арене. Эта борьба нашла горячие отклики во всем мире. Достаточно вспомнить события 60-х годов, когда Япония бурлила многочисленными массовыми демонстрациями против заключения японо-американского договора безопасности, не говоря уже о ежегодных «весенних наступлениях» — своеобразной форме классовых выступлений, принесших немалые успехи японским трудящимся.

В современной Японии все труднее подавлять развитие передовой мысли, препятствовать распространению прогрессивной идеологии. Многочисленные теории деидеологизации, отменяя прогрессивную идеологию как «устаревшую» в одном случае, как «чуждую» японцам в другом, по существу, торопятся объявить об утрате стремления к высоким идеалам, к тому, чем испокон веков жил и до сих пор продолжает жить мыслящий человек. Возникающий при этом вакуум спешат заполнить, смотря по обстановке, сиюминутными целями, выдаваемыми за истинные ценности. И здесь на первом плане выступает любезная бизнесу идеология потребления.

Еще совсем недавно страны Запада (дальневосточную Японию, в силу ее развитой экономики, обычно также включают в их число) бурно переживали период «всеобщего благосостояния»: «Покупай — и ты король!» На деле же потребительство ведет к духовному обнищанию личности. Человек,, воспитанный в духе потребительства, теряет лицо гражданина и в конечном счете вырождается в крайнего индивидуалиста, угрожающего человеческой общности в целом.

Японским традициям потребительство долгое время было чуждо: многие века правящим силам было выгодно сдерживать личное потребление населения, чему служила этика аскетизма, планомерно насаждавшаяся и в результате проникшая в плоть и кровь японца. Одним из способов воспитания в народе подобной «скромности» запросов являлась сохранявшаяся не одно столетие жесткая регламентация в пище и в одежде — вплоть до цвета и качества материи, допустимой для изготовления одежды простолюдина. Привычка народа отказывать себе буквально во всем принесла «богатые плоды» во время подготовки и развязывания войны на Тихом океане: японскому милитаризму могло не хватать топлива для самолетов, но всегда в избытке имелись людские ресурсы — в высшей степени непритязательные, не притязавшие даже на сохранение собственной жизни.

Однако в послевоенный период японский капитализм встал перед необходимостью искать новые направления развития — уже в рамках мирной конституции, провозгласившей отказ от ведения войны, от производства и экспорта наступательных видов вооружения. Это вынудило правящие классы по-новому взглянуть на потребление, увидеть в производстве и сбыте товаров массового спроса серьезный источник получения прибылей и расширения капиталовложений, в том числе за рубежом.

Основы новой стратегии японского капитализма были заложены в конце 1960 года, когда правительство выдвинуло «план удвоения национального дохода», получивший название «плана Икэда» (по имени возглавлявшего в то время кабинет министров X. Икэда). Наряду с чисто экономическими задачами план был призван способствовать коренной перестройке сознания японцев, в том числе и отношения к личному потреблению. Призыв удвоить за десятилетие не только национальный, но и индивидуальные доходы, обеспечить широкий доступ населения к плодам быстрого экономического роста, гарантировать роль государства как «надклассового» арбитра в отношениях между потребителями -и предпринимателями :— все это одурманивало сознание рядового японца. Используя богатый опыт заокеанского предпринимательства, уже давно превратившего жизнь среднего американца в слепок с выгодного бизнесу стандарта потребления, правящие силы Японии мобилизовали средства рекламы и пропаганды для приобщения японца к потреблению все большего ассортимента товаров, для воспитания в нем привычки к повседневной зависимости от сферы услуг. Соблазны потребительства были призваны удовлетворять не столько истинные запросы и нужды каждого отдельного японца, сколько стремление правящих классов обеспечить рост производительности труда и одновременно отвлечь широкие массы от политических задач и проблем. Этому же служила пропаганда «эры массового потребления», «государства всеобщего благосостояния», в котором, дескать, исчезнет антагонизм классов и сложатся отношения гармонии.

«Оптимизм» плана Икэда оказал серьезное психологическое влияние, впервые после войны заронив в души японцев небывалые надежды на улучшение условий существования. К тому же быстрое развитие японской экономики в этот период, обусловленное целым рядом причин, позволяло предпринимателям идти на существенные уступки трудящимся, так что некоторый рост заработной платы в 60-х — начале 70-х годов действительно позволял надеяться на сокращение разрыва в уровне жизни в Японии и других развитых капиталистических странах. О том, насколько серьезными оказались эти надежды для рядового японца, можно судить по тому, что в самых широких слоях населения распространилась практика рассрочки и кредита, в корне противоречащая устоям народа, испокон веков считавшего неэтичным, постыдным существование в долг.

Как видим, необходимо отдать должное умелому японскому бизнесу, в кратчайший срок добившемуся резкой психологической ломки, превратив «добровольного» аскета в столь же «добровольного» потребителя. Однако здесь ничуть не меньше заслуги и так называемых «масукоми» — средств массовой информации и пропаганды, которые в тот же исторически ничтожный временной отрезок смогли убедить основную массу японцев (судя по недавним опросам, до 90 процентов) в принадлежности к некоему «среднему слою». Правда, можно спорить с теми, кто спешит выдать подобную субъективную причастность к среднезажиточным прослойкам за доказательство превращения Японии в то самое «государство всеобщего благосостояния»: лишь 30 процентов населения достигают среднего уровня личного потребления. Остальные же чисто престижно стремятся завысить свое положение в обществе. Срабатывает и традиционная психология: по замечанию известного японского психолога Нада Инада, японцу издревле присуще стремление к «середине» и, если он никогда не рискнет открыто заявить о своем превосходстве над не-* ким «средним уровнем» (недаром японская пословица гласит: сильнее бей по шляпкам торчащих гвоздей),, то уж признать себя недостойным этой «середины» и тем самым сделать добровольный шаг вниз он еще менее согласен.

И все же нельзя не учитывать серьезного значения такого рода стремления завышать свой социальный статус большинством японцев. Поскольку навязывание подобной привычки является превосходной почвой для идеологической обработки масс со стороны правящего меньшинства, для взращивания псевдонадежд на исчезновение классового противоборства и наступления эры «всеобщего благоденствия». Спровоцированная сверху «революция надежд*, захватив сознание масс, нанесла ощутимый ущерб антимонополистической борьбе: переключила интересы определенной части японских трудящихся лишь на текущие экономические требования, усилила соглашательские тенденции в ряде профсоюзных объединений, способствовала активным раскольническим действиям реакции.

В 1974—1975 годы развитые страны капитализма охватил самый глубокий за послевоенный период экономический кризис. В Японии он положил конец высоким темпам развития, а сопутствующая кризису «сумасшедшая» (по выражению японцев) инфляция в сочетании с резким замедлением роста заработной платы и политикой сокращения издержек производства, проще — политикой увольнений, существенно урезала возможности личного потребления. Слиняли призывные краски на вывеске социально-экономической гармонии, обнажив куда более реальную картину — имущественного и социального неравенства.

Правящие силы встали перед противоречивой необходимостью: увеличение мировых цен на сырье, прежде всего нефть, породило лозунг: «Всесторонняя экономия». В то же время интересы экономического роста (который японские монополисты рассматривают как главное условие для .получения прибылей) требовали расширять внутренний спрос в целях ослабления зависимости от внешних рынков. Казалось бы, неразрешимая дилемма. Однако недаром японский бизнес слывет добросовестным учеником: на этот раз он обратился к европейскому опыту и перенес в Японию лозунг «качество жизни», как бы суммировавший в себе недовольство кажущимся материальным благополучием, утилитаризмом и примитивизмом так называемого «общества благосостояния» и в то же время поднявший потребление на новую ступень.

В 1975 году японскими буржуазными учеными была разработана концепция «жизненного цикла» в качестве политической программы консервативного правительства. В отличие от других ранее выдвигавшихся в Японии проектов и программ по обеспечению благосостояния концепция «жизненного цикла» предполагала предоставление «достаточных системных гарантий в целях исключения экономической и социальной нестабильности на различных этапах жизни человека». Жизнь людей условно разбивалась на четыре этапа, стадии: рождение и учеба, когда ребенок находится на попечении родителей; поступление на работу — начало самостоятельной жизни, обзаведение семьей; трудовая деятельность до ухода на пенсию; период «обеспеченной, безоблачной» старости.

Согласно концепции «жизненного цикла» целью выдвинутой программы являлось обеспечение «стабильных и достойных» условий существования каждому члену общества на всех четырех стадиях его жизни. В соответствии с этим программа' «жизненного цикла» предлагала «создать такую .систему образования, .которая позволила бы каждому учиться, создать такую экономическую базу, при которой каждый, приложив достаточно усилий, мог бы иметь свой дом, учредить такую систему социального обеспечения,- которая гарантировала бы каждому национальный минимум». В качестве конечной цели программы указывалась задача построения такого общества, где «каждому была бы обеспечена спокойная и достойная старость», «общества сильных, стабильных, свободных индивидуумов, которые сами должны прилагать усилия в духе самообеспечения, неся полную ответственность за условия своей жизни при максимальном развитии творческой инициативы».