Чтение онлайн

Да и старший монах, признаться, тоже стал мне в последнее время надоедать. Я докажу ему, что сумею справиться с ним, пусть не давит на меня своей волей.

И даже когда футляр для очков стал невыносимо горячим, я не двигался.

Странно, но мой живот продолжал нагреваться. Я ничего не понимал. Что-то не так? У других монахов точно такие же футляры, и они сидели рядом со мной умиротворённые, тихие, спокойные, испытывающие счастье от своей сосредоточенности. Кажется, у меня горит живот? Тепло постепенно превращалось в боль. Именно так, у меня горит живот, но я не двигался. Ещё минут десять, и ударит колокол. Впервые я не чувствовал боли в ногах, как будто ног у меня не было. Зато был живот. Горящий живот.

С ударом колокола я вскочил с места, выбежал и быстро вытащил все мои кофты и майки из штанов. У меня была обожжена изрядная часть тела. Джеральд, который подошёл ко мне взглянуть, что случилось, озадаченно покачал головой.

— Ты завернул футляр только в эту тонкую тряпку?

— А разве этого мало?

— Конечно. Нужно было завернуть в платок, а потом в полотенце.

Ему стало смешно, но он сдержался.

— Нехороший ожог, нужно его чем-нибудь смазать.

Он отправился в зал к старшему монаху, и нас обоих отпустили на время следующего периода. Повар, единственный монах, не принимавший участия в медитации, так как ему приходилось готовить для тридцати человек, смазал рану какой-то мазью и аккуратно её забинтовал. Он старался изображать сочувствие, но под конец не выдержал и рассмеялся.

— На самом деле пользоваться этими футлярами нельзя, — сказал он, — как и утеплёнными поясами и жилетами, которые носят монахи.

— Да, — согласился Джеральд, — футляр не нужен. Если ты правильно сосредоточиваешься, ты можешь сидеть голым на снегу. Или на костре.

Он обратился к повару.

— Правда?

— Да, — сказал монах, — сосредоточенность творит чудеса. Но вы мне мешаете. Возвращайтесь в зал. Старший монах вас ждёт.

Прошёл первый день. Потом второй. Третий день был довольно сносным. Зато четвёртый превратился в бездонное горнило боли, скуки и раздражения. В этот день меня то и дело били палкой, и я возненавидел монахов. Приходилось напрягать все силы, чтобы не вскочить с места и не броситься на них. Во время одной из коротких передышек Джеральд хотел что-то мне сказать, но отступил, увидев гримасу убийцы на моём лице, и отыскал себе другое место, чтобы, облокотившись о стену, несколько минут передохнуть. Старший монах выкрикнул мне какое-то приказание, в ответ я зарычал и заскрипел зубами. Мне пришлось закурить три сигареты подряд — первые две превратились в моих руках в порошок.

То, что четвёртый день был самым трудным, подтвердили впоследствии и остальные. Шестеро мирян, живших по соседству, присоединились к нам на этой неделе: врач, местный булочник и ещё четыре человека, которых я не знал. На четвёртый день они все куда-то исчезли, не оставив даже подушек. Их исчезновение никак не обсуждалось. Японцы очень тактичные люди — если что-то происходит не так, они молча это принимают. Но Джеральд и я, два невоспитанных чужеземца, два западных варвара, обменялись улыбками.

Лицо Джеральда утратило всякое выражение, щёки ввалились, веки покраснели, словно воспалённые. Наши ладони опухли и отекли от многочасового лежания. Двигаясь, мы спотыкались. Наставник тоже заметно изменился. Я впервые увидел его в зале для медитации, где он подолгу сидел вместе с нами, не считая того времени, когда уходил в свой маленький домик, чтобы принять там нас. Его глаза сильно ввалились, а сморщенное лицо ощетинилось редкими островками пробивавшихся усов и бороды. Вместо его сияющего черепа я видел теперь бахрому из седой щетины.

Но утомлён он был только снаружи, внутри же оставался всё тем же ярым и энергичным бойцом, каким я его знал с первых сэссинов. Его маленькая комнатка сотрясалась от мощи, и я ещё сильнее, чем раньше, чувствовал, что бьюсь о твёрдую стену, но эта стена каким-то таинственным образом пытается мне помочь, что в ней есть вход и этот вход я могу найти. На шестой день моя боль стала настолько сильной, что я принялся стонать, и старший монах отослал меня из зала. Я пошёл по слегка поднимающейся тропинке, выложенной камнями, по краям которой внизу рос мелкий кустарник. Должно быть, я закрыл глаза и тут же обнаружил, что лежу в зарослях, совершенно не понимая, кто я и где я. Я не потерял сознания, я заснул. Старший монах услышал шум моего падения, шелест листьев, а потом тишину. Он не покидал зала, не считая обеда в главном храме, но сейчас пришёл взглянуть, что случилось. Он разбудил меня и втащил вверх на тропинку, смахнул с меня листья и легонько похлопал по лицу.

— Проснись, уже немного осталось.

В его глазах было дружелюбие, которого я раньше не замечал.

Седьмой день прошёл довольно быстро, я засыпал, бил палкой монахов, они били меня, посетил пять раз наставника, был отправлен в столовую и возвратился оттуда в сопровождении старшего монаха и его помощника Ке-сана. Меня больше ничего не раздражало. Последний день. В полночь упражнение прекратится. Конец уже виден, ничего хуже того, что я перенёс, не произойдёт.

Я считал минуты последнего периода. Двадцать четыре минуты, двадцать три… Удар колокола. Я ожидал, что все расслабятся, обрадуются, начнут разговаривать и смеяться, но тихая напряжённая атмосфера в зале не изменилась. Я взглянул на Джеральда, который смотрел на часы, потом легонько свистнул ему, но он только пожал плечами.

Я вышел наружу, умылся холодной водой и стал ждать, когда выйдут остальные. К моему удивлению, опять зазвучал колокол. Медитация продолжалась, а я опаздывал. Я поспешил назад и поклонился старшему монаху, извиняясь за опоздание. Он указал на моё место. Заметив, что его приказание меня смутило, он шепнул, что медитация продлится ещё два часа. Позже мне сообщили, что он сказал это только мне. Он прибавил упражнение, чтобы вызвать у нас впечатление, что Рохацу будет продолжаться ещё один день, но, по-видимому, решил, что я уже достаточно настрадался, и потому сказал, сколько продлится дополнительное упражнение.

На эти два часа я врос в своё место, замерев в полусне. Зал уже никто не обходил, и я мог раскачиваться, если бы захотел. Я не чувствовал боли, только лёгкий зуд в ногах, да немного побаливал ожог на животе. Всё, что мне было нужно, — это бороться со сном, который грозил меня поглотить. Я по-прежнему плохо удерживал равновесие и поэтому боялся заснуть. Если бы я упал, то выставил бы себя перед всеми на посмешище и, кроме того, мог бы просто разбить голову о пол. В два часа ночи старший монах с силой ударил в колокол, и его чистый звук разнёсся по залу. Джи-сан вскочил, выбежал наружу и подлетел к храмовому барабану, а два монаха помоложе принялись бить в большой колокол в часовне. Все поспешили из зала, в последний раз поклонившись алтарю. Я закурил сигарету и засмеялся, глядя на Джеральда, который обнял меня и бормотал что-то неразборчивое. Старший монах сжал мне руку.

— Баня готова. Я потру тебе спину. Это традиция. Последний станет первым. Купайся первым.

Я увидел, что над банным домиком поднимается пар. Повар позаботился обо всём, он всю неделю делал всё один и, если такое возможно, устал ещё больше, чем мы. Его лицо озаряла широченная улыбка.

Одежда прилипла к моему телу, и я не знал, как бы побыстрее её снять. Я лил себе на спину и на живот горячую воду из ковша, в то время как старший монах, крошечный и нагой, тёр мне спину своими сильными руками. В углу, широко раздвинув ноги, прямо на полу сидел Джеральд и чистил зубы до тех пор, пока его борода не побелела от пены. Молодые монахи терпеливо плескались и тихо разговаривали друг с другом. Историю о футляре, который обжёг мне кожу, пересказывали множество раз, и все визжали от удовольствия, даже старший монах и настоятель, пришедший в чистом банном халате взглянуть, как у нас идут дела. Мы провели в бане больше часа, я, волосок за волоском, выбрил щетину на своём подбородке.

Когда старший монах снова повторил мне, что очень доволен приложенными мной усилиями, я сказал, что не совсем его понимаю. Разве не он сам говорил, что, если я не пройду Рохацу, меня выгонят из монастыря?

— Что? — спросил он. — Что ещё за чушь?

В разговор вмешался Джеральд, и до меня наконец дошло, что я неправильно понял старшего монаха и двух его помощников. Они говорили мне тогда, что я вряд ли пройду всё Рохацу и что я могу — они трижды повторили это — отказаться от испытания. Но им не хотелось бы, чтобы я праздно бродил по монастырю, пока другие заняты нелёгким трудом, и поэтому они дали мне адрес гостиницы неподалёку от монастыря. Потребовалось некоторое время, чтобы я смог наконец всё это переварить. Джеральд ещё раз всё повторил.