Пришла зима,Как будто никуда не уходила.На дне надежды, счастья и умаВсегда была нетающая льдина.Сквозь этот парк, как на изнанке век,Сквозь нежность оперения лесногоВсе проступал какой-то мокрый снег,И мерзлый мех, и прочая основа.Любовь пришла,Как будто никуда не уходила,Безжалостна, застенчива, смешна,Безвыходна, угрюма, нелюдима.Сквозь тошноту и утренний озноб,Балет на льду и саван на саваннеВдруг проступает, глубже всех основ,Холст, на котором всё нарисовали.Сейчас они в зародыше. Но вотПойдут вразнос, сольются воедино —И смерть придет.А впрочем, и она не уходила.
НОВЫЕ БАЛЛАДЫ
Первая
В кафе у моря накрыли стол —там любят бухать у моря.Был пляж по случаю шторма гол,но полон шалман у мола.Кипела южная болтовня, застольная, не без яда.Она смотрела не на меня. Я думал, что так и надо.В углу витийствовал тамада, попойки осипший лидер,И мне она говорила «да», и я это ясно видел.«Да-да», – она говорила мне не холодно и не пылко,И это было в ее спине, в наклоне ее затылка,Мы пары слов не сказали с ней в закусочной у причала,Но это было куда ясней, чем если б она кричала.Оса скользила по колбасе, супруг восседал как идол…Боялся я, что увидят все, однако никто не видел.Болтался буй, прибывал прибой,был мол белопенно залит,Был каждый занят самим собой, а нами никто не занят.«Да-да», – она говорила мнезеленым миндальным блеском,Хотя и знала уже вполне, каким это будет резким,Какую гору сулит невзгод, в каком изойдет реванше —И как закончится через год и, кажется, даже раньше.Все было там произнесено —торжественно, как на тризне, —И это было слаще всего, что мне говорили в жизни,Поскольку после, поверх стыда, раскаянья и проклятья,Она опять говорила «да», опять на меня не глядя.Она глядела туда, где свет закатный густел опасно,Где все вокруг говорило «нет», и я это видел ясно.Всегда, со школьных до взрослых лет,распивочно и навынос,Мне все вокруг говорило «нет»,стараясь, чтоб я не вырос,Сошел с ума от избытка чувств,состарился на приколе —Поскольку если осуществлюсь, я сделать могу такое,Что этот пригород, и шалман, и прочая яйцекладкаПо местным выбеленным холмамраскатятся без остатка.Мне все вокруг говорило «нет» по ясной для всехпричине,И все просили вернуть билет, хоть сами его вручили.Она ж, как прежде, была тверда, упряма, необорима,Ее лицо повторяло «да», а море «нет» говорило,Швыряясь брызгами на дома, твердя свои причитанья, —И я блаженно сходил с ума от этого сочетанья.Вдали маяк мигал на мысу – двулико, неодинако,И луч пульсировал на весу и гас, наглотавшись мрака,И снова падал в морской прогал,у тьмы отбирая выдел.Боюсь, когда бы он не моргал, его бы никто не видел.Он гас – тогда ты была моя; включался – и ты другая.Мигают Сириус, Бог, маяк —лишь смерть глядит не мигая.«Сюда, измотанные суда, напуганные герои!» —И он говорил им то «нет», то «да».Но важно было второе.
Вторая
Si tu,si tu,si tu t’imagines…Raymond Queneau
Люблю,люблю,люблю эту пору,когда и весна впереди еще вся,и бурную воду, и первую флору,как будто потягивающуюся.Зеленая дымка,летучая прядка,эгейские лужи, истома полей…Однабеда,что все это кратко,но дальше не хуже, а только милей.Сирень,свирель,сосна каравелья,засилье веселья, трезвон комарья,и прелесть бесцелья,и сладость безделья,и хмель без похмелья, и ты без белья!А позднее лето,а колкие травы,а нервного неба лазурная резь,настой исключительно сладкой отравы,блаженный, пока он не кончится весь.А там,а там —чудесная осень,хоть мы и не просим, не спросим о том,своим безволосьем,своим бесколосьемона создает утешительный фон:в сравнении с этим свистящим простором,растянутым мором, сводящим с ума,любой перед собственным мысленным взоромглядит командором.А там и зима.А что?Люблю,люблю эту зиму,глухую низину, ледовую дзынь,заката стаккато,рассвета резину,и запах бензина, и путь в магазин,сугробов картузы, сосулек диезы,коньки-ледорезы, завьюженный тракт,и сладость работы,и роскошь аскезы —тут нет катахрезы, всё именно так.А там, а там —и старость по ходу,счастливую коду сулящий покой,когда уже любишь любую погоду —ведь может назавтра не быть никакой;небесные краски, нездешние дали,любви цинандали, мечты эскимо,где всё, что мы ждали, чего недодали,о чем не гадали, нам дастся само.А нет —так нет,и даже не надо.Не хочет парада усталый боец.Какая услада, какая отрада,какая награда уснуть наконец,допить свою долю из праздничной чаши,раскрасить покраше последние дни —и больше не помнить всей этой параши,всей этой какаши,всей этой хуйни.
Третья
Сначала он чувствует радость, почти азарт,Заметив ее уменье читать подтекст:Догадаться, что он хотел сказать,Приготовить, что он хотел поесть.Потом предсказанье мыслей, шагов, манерПриобретает характер дурного сна.Он начинает: «Не уехать ли, например…»– В Штаты! – заканчивает она.«Да ладно, – думает он. – Я сам простоват.На морде написано, в воздухе разлито…» —Но начинает несколько остывать:Она о нем знает уже и то,Чего он не рассказал бы даже себе.Это уж слишком. Есть тайны, как ни люби.Сначала он в ужасе думает: ФСБ.Но потом догадывается: USB.Сначала он сам посмеивается. ПотомНачинает всерьез закусывать удила:Писали же, что возможно таким путем —Биохимия, все дела.Нельзя сливаться. Душа у него своя.Вот ведьма, думает он. Вот черт.И поскольку она ему уже подсказывает слова,Он отворачивается.И закрывает порт.Сначала, правда, они еще спят вдвоем.Но каждая стычка выглядит рубежом.Вдобавок, пытаясь задуматься о своем,Он ощущает себя, как нищий, во всем чужом.Разгорается осень. Является первый снег.Приворота нет, сокурсники всё плетут.В конце концов, USB – это прошлый век.Bluetooth, догадывается он. Bluetooth.Раз имущества нету – нечего и делить.При выборе «ложись или откажись»Он объявляет ей alt – ctrl – delete,Едет в Штаты и начинает новую жизнь.Теперь во Фриско он плачет по вечерам,От собственных писем прыгает до небес,На работе – скандалы, в комнате – тарарам,На исходе месяца – ПМС.Дневная хмарь размывает ночную тьму.Он думает, прижимая стакан к челу,Что не он подключился к ней, не она к нему,А оба они страшно сказать к чему.Вся вселенная дышит такой тоской,Потому что планеты, звезды, материки,Гад морской, вал морской и песок морской —Несчастные неблагодарные дураки.Звездный, слезный, синий вечерний мир,Мокрый, тихий, пустой причал.Все живое для связи погружено в эфир,Не все замечают, что этот эфир – печаль.Океан, вздыхающий между строк,Нашептывает: «Бай-бай».Продвинутый пользователь стесняется слова «Бог».– Wi-Fi, – думает он.– Wi-Fi.
Четвертая
Отними у слепого старца собаку-поводыря,У последнего переулка – свет последнего фонаря,Отними у последних последнее, попросту говоря,Ни мольбы не слушая, ни обета,У окруженного капитана – его маневр,У прожженного графомана – его шедевр,И тогда, может быть, мы не будем больше терпетьВсе это.Если хочешь нового мира, отважной большой семьи,Не побрезгуй рубищем нищего и рванью его сумы,Отмени снисхождение, вычти семь из семи,Отними (была такая конфета)У отшельников – их актинии, у монахов – их ектеньи,Отними у них то, за что так цепляются все они,Чтобы только и дальше терпетьВсе это.Как-то много стало всего – не видать основ.Все вцепились в своих домашних, волов, ослов,Подставляют гузно и терпят дружно,Как писала одна из этого кругаценительниц навьих чар:«Отними и ребенка, и друга,и таинственный песенный дар», —Что исполнилось даже полней, чем нужно.С этой просьбой нет проволочек: скупой уютОтбирают куда охотнее, чем дают,Но в конце туннеля, в конце ли света —В городе разоренном вербуют девок для комполка,Старик бредет по вагонам с палкой и без щенка,Мать принимает с поклоном прах замученного сынка,И все продолжают терпетьВсе это.Помню, в госпитале новобранец, от боли согнут в дугу,Отмудохан дедами по самое не могу,Обмороженный, ночь провалявшийся на снегу,Мог сказать старшине палаты: подите вы, мол, —Но когда к нему, полутрупу, направились два дедаИ сказали: боец, вот пол, вот тряпка, а вот вода, —Чего б вы думали, встал и вымыл.Неужели, когда уже отняты суть и честь,И осталась лишь дребезжащая, словно жесть,Сухая, как корка, стертая, как монета,Вот эта жизнь, безропотна и длинна, —Надо будет отнять лишь такую дрянь, как она,Чтобы все они перестали терпетьВсе это?
Пятая
Приговоренные к смерти, толстые он и она,Совокупляются, черти, после бутылки вина.Чтобы потешить расстрельную братию,Всю корпорацию их носфератиюВ этот разок!Чтобы не скучно смотреть надзирателюБыло в глазок.Приговоренные к смерти, не изменяясь в лице,В давке стоят на концерте, в пробке стоят на кольце,Зная, что участь любого творения —Смертная казнь через всех растворениеВ общей гнильце,Через паденье коня, аэробуса,Через укус крокодилуса, клопуса,Мухи цеце,Через крушение слуха и голоса,Через лишение духа и волоса,Фаллоса, логоса, эроса, локуса,Да и танатоса в самом конце.Приговоренные к смерти спорят о завтрашнем дне.Тоже, эксперт на эксперте! Он вас застанет на дне!Приговоренные к смерти преследуютВас и меня.Приговоренные к смерти обедают,Приговоренные к смерти не ведаютЧаса и дня.О, как друг друга они отоваривают —в кровь, в кость, вкривь, вкось,К смерти друг друга они приговариваюти приговаривают: «Небось!»Как я порою люблю человечество —Страшно сказать.Не за казачество, не за купечество,Не за понятия «Бог» и «Отечество»,Но за какое-то, блядь, молодечество,Еб твою мать.
Шестая
Перед каждой весной с пестротой ее витражовой,Перед каждой зимой с рукавицей ее ежовойИ в начале осеннего дня с тревожной его изжогой,Да чего там – в начале каждого дняЯ себя чувствую словно в конце болезни тяжелой,В которой ни шанса не было у меня.Мне хочется отдышаться.В ушах невнятная болтовня.Ни шанса, я говорю, ни шанса.Максимум полтора.В воздухе за окном тревога и сладость.Покачиваясь, вышагиваю по двору.Я чувствую жадность.За ней я чувствую слабость.Я чувствую силу, которую завтра я наберу.Воздух волен.Статус неопределен.Чем я был болен?Должно быть, небытием.Прошлое помнится как из книжки.Последние дни – вообще провал.Встречные без особой любви говорят мне: «Ишь ты».Лучше бы я, вероятно, не выживал.Не то что я лишний.Не то чтобы злобой личнойТомился тот, а тайной виной – иной:Так было логичней.Так было бы элегичней.Теперь вообще непонятно, как быть со мной.И я сам это знаю, гуляя туда-обратно,По мокрому снегу тропу себе проложив.Когда бы я умер, было бы все понятно.Все карты путает то, что я еще жив.Я чувствую это, как будто вошел без стукаТуда, где не то что целуются – эка штука! —Но просто идет чужой разговор чужих;И легкая скука,Едва приметная скукаВползает в меня и мухой во мне жужжит.Весенний вечер.Свеченье, виолончель.Я буду вечен.Осталось понять, зачем.Закат над квадратом моим дворовым.Розовость переливается в рыжину.Мне сладко, стыдно.Я жаден, разочарован.Мне несколько скучно.Со всем этим я живу.
Седьмая
За срок, который был мною прожит,Ни дня не давал дышать без помехТот местный дух, который сам ничего не можетИ вечно поносит всех.Его дежурное «Не положено»,Нехватка насущного, страх излишнегоГнались за мною, как взгляд РогожинаВсюду преследовал князя Мышкина.Если я сплю не один, то это разврат.Если один, то и для разврата я слишком плох.Я грабитель, если богат,А если беден, то лох.Меня не надо, и каждый, кто не ослеп,Видит, как я предаю Лубянку и крепость Брестскую.Если я ем – я ем ворованный русский хлеб.Если не ем, то я этим хлебом брезгую.Сам он работой ни разу не оскоромился,Даром что я наблюдал его много лет.Это ниже его достоинства,Которого, кстати сказать, и нет.Иногда, когда он проваливался по шеюИ у него случался аврал,Он разрешал мне делать, что я умею,И подать за это брал.Периодически он мне сулил тюрьму и суму.Тогда в ответ я давил на жалость.«Слушай, давай я сдохну?» – я говорил ему,Но это даже не обсуждалось.Без меня его жизнь давно бы стала растительной —Дуб на юру, ковыль на ветру.Если возможен и вправду грех непростительный —Это если я сам умру.Смерть неприлична. Забудем про это слово.Она не дембель, а самострел.И правда, где он найдет другого,Который бы это терпелИ сам же об этом пел?
Восьмая
Потом они скажут: извините.Все так, как предсказывали вы.Когда все это было в зените,Нам ужасно лгали, увы.И мы, пребывая в Вальгалле,Глаза опуская от стыда,Ответим: ну конечно, вам лгали.Вам лгали, а нам – никогда.Потом они скажут: простите.За что? Вы знаете, за что.Сами знаете: родители, дети,Театры, цирки шапито.Семейство зависит от мужчины,От мэтра зависит травести…Короче, у нас были причиныИменно так себя вести.И мы – не без искренней кручины —В ответ горячо прокричим:Разумеется, были причины.Лишь у нас не бывает причин.Тогда, уже несколько уверенней,Проявится ссучившийся друг:– Вообще это было в духе времени.У времени был такой дух.И мы, оглядевшись воровато,В ответ залепечем горячо:– Эпоха, эпоха виновата!С вас спросу нету, вы чо.Тогда, добираясь до крещендо,Они перейдут на полный глас:С чего это нам просить прощенья?С чего это, собственно, у вас?С рожденья рахит, пальто из ваты,Чесотка, болезни головы —Короче, вы сами виноваты,Что мы получились таковы.И главное, нас столько чморили —И нас, и непутевую мать, —Что, когда мы всё это натворили,Нас можно простить и понять.Больные, униженные вечно,Забывшие письменную речь…– Конечно, – мы скажем, – конечно!Конечно, – мы скажем, – конеч…Бог с тобой, наша мирная обитель,Притяжение пейзажей и масс.Вы только отскребитесь, отскребитесь,Хоть от мертвых отскребитесь от нас.
Девятая
Добрый читатель, что тебе надо,чтобы не сдохнуть здесь:Порцию меда, порцию яда, выверенную смесь?Злой обладатель первых проплешин,первых руин во рту,Чем ты вернее будешь утешен в скудном своем быту?Можем придумать сказочный остров,солнца резервуар,Землю с названьем через апостроф, вроде Кот д’Ивуар:Так я и вижу где-нибудь в джунглях шкуру того кота —Там, где мелькает в бликах ажурных теплая смуглота.Страсти-мордасти, Пристли и Кристи,ром, буйабес, кускус,Грозди угрозы, кисти корысти, яд, пистолет, укус,Труп генеральши, страсть сенегальши,выдумка, фальшь, игра —Все что угодно, лишь бы подальше от твоего угла!Или вернее – язвы коснуться, в тайную боль попасть,В стоны сиротства, гордость паскудства,бренность, растленность, власть,Где-нибудь рядом, прямо за шторой,за угол, корпус Б, —Высветить бездну, рядом с которой ты еще так себе?Что же мне выдумать? Как ввязатьсяв битву за падший дух?Муза, сейчас мы убьем двух зайцев,двух крокодилов, двухХищных котов – д’ивуар и просто;полный стакан – с пустым,Бездну юродства с духом господствазапросто совместим.Значит, представим южное небо, юное, как в раю,Бухта – мечта капитана Немо, город на букву «ю» —Чтоб в алфавите искали долго, тщась обнаружить нас.Я – это все-таки слишком гордо. Ю – это в самый раз.Лето, какого не помнят старцы. Золото. Синева.Птицы, поющие сразу стансы – музыку и слова.Лука, бамбука, запаха, звука нежные острия.Фрукты в корзине, а в середине этой картины – я.В душном шалмане с запахом дряни, в шуме его густом,Вечно таская ад свой в кармане —кстати сказать, пустом, —С вечной виною – той ли, иною, – и, наконец, еврей;Так что, как видишь, рядом со мноюты еще царь зверей.Видишь, что правда или неправдавас не спасают врозь?Пара кадавров, абракадабра. Надо, чтоб все слилось.Бездна бессильна, солнце напрасногреет пустыню вод.Мало вам счастья – вам для контраста нужно меня.Ну вот.
Десятая, маршеобразная
Родись я даже между Меккой и Мединой,в античном Риме – или Греции, скорей, —в преславной Фракии, тогда еще единой,или в общине каннибалов-дикарей,о, будь я даже персианин,будь я даже марсианин,пустыни пасынок иль тундры властелин, —я был бы всюду христианин,несомненный христианин,или, церковно говоря, христианин.Я был бы выродок, последний из последних,травимый братьями, а главное – жрецом.Верховный жрец или иной какой посредникмне представлялся бы садистом и лжецом.Я сомневался бы в догматах,сомневался бы в стигматах,не трепетал бы под верховною рукой —я был бы худшим из буддистов,анимистов, вудуистов,а каннибал я был бы просто никакой.Изменчив в частностях, но в главном постоянен,беглец из перечней, реестров и систем,я был бы именно и только христи'aнин,Поскольку больше я не мог бы быть никем.Не став ни бедным, ни богатым,ни казначеем, ни солдатом,не умея быть ни выше, ни равней,я был бы выжат в эту нишу,о которой вечно слышу,что предательство гнездится только в ней.И я бы выучился жить, как надо в нише,под ником «выродок» и прозвищем «дебил».Я научился бы сперва держаться тише,но постепенно бы на это подзабил.И хоть поверьте, хоть проверьте —я б перестал бояться смерти,поскольку досыта наелся остальным,я б научился усмехаться,я перестал бы задыхаться —я был бы лучший, чем сейчас, христианин.Но так как я воспитан здесь, а не в исламеи приучился не держаться середин,то в этом климате и даже в этом срамея не последний и покуда не один.И мой Господь смешлив и странен,и мой народ не оболванен,хотя над ним и потрудился коновал.И я не лучший христианин,и даже худший христианин —но это лучше, чем хороший каннибал.